— Кто в Вашей семье первым стал заниматься наукой?

История нашей династии начинается с моего деда по отцовской линии, Павла Константиновича Георгиева. Он был инженером—изобретателем, и именно от него пошло семейное увлечение наукой.

Дед происходил из болгарской семьи — из тех болгар, которые поддерживали Россию во время русско-турецкой войны, а затем переселились в Бессарабию, ныне в Молдавию. В маленькой деревне и прошло его детство, оттуда он вышел в большую жизнь.

В годы сталинских репрессий его судьба оказалась трагичной. Павел Константинович работал на одном из оборонных заводов, в 1937 году был арестован по обвинению во вредительстве и антисоветской агитации. Его жена, моя бабушка Анастасия Павловна Георгиева, пыталась вызволить мужа, писала письма в разные инстанции, но также была репрессирована в 1939 году и оказалась в лагере. После 8 лет заключений она хотела вернуться в Москву к родным, но ей запретили жить ближе ста километров от столицы. Поэтому она поселилась в Александрове, затем в Рыбинске. Дедушка к тому моменту уже погиб в тюрьме. Это случилось в 1941 году.

В 1949 году ее снова арестовали. Георгий Павлович, мой отец, вспоминал, что она совсем перестала отвечать на письма, и тогда он отправился ее разыскивать. Нашел ее в Ярославской тюрьме, откуда Анастасию Павловну сослали в Сибирь. Бабушка жила в поселке Большая Мурта недалеко от Красноярска. Каждый год мой отец проводил там с ней лето.

Но в 1953 году умирает Сталин, и бабушку, как и дедушку, реабилитировали. Георгий Павлович в 1954 году привез Анастасию Павловну в Москву. Она счастливо прожила с нашей семьей до девяносто двух лет, успела дождаться не только внуков, но и правнуков.

— Каким был путь в науку Вашего отца — академика Георгия Павловича Георгиева?

Мой папа остался без родителей еще ребенком. Когда ему было четыре года, арестовали отца, через два года забрали мать. Воспитывали его бабушка с дедушкой по материнской линии. С самого детства он проявлял невероятный интерес к окружающему миру: собирал карты, окаменелости, любил наблюдать и открывать новое.

Поначалу Георгий Павлович учился плохо, вспоминал, что школу не любил. С возрастом интерес к естественным наукам стал все же проявляться. Особенно его привлекала астрономия. Став старше, он понял, что на физический факультет его как сына «врагов народа» попросту не примут. Тогда Георгий Павлович все-таки обратил внимание на биологию, хотя оценки были не очень.

В восьмом классе папа решил повысить свои шансы на поступление и получить золотую медаль. Он стал избирательно заниматься предметами, шедшими в аттестат, и ему удалось. Правда медаль не помогла: в университет его не приняли, и тогда он поступил в медицинский институт, куда в те годы было проще попасть — на лечебный факультет 1-го Московского медицинского института имени И.М. Сеченова (ныне Сеченовский Университет).

Уже в студенческие годы он всерьез увлекся наукой, посещал разные кружки, организовывал научные секции, занимался исследованиями и шаг за шагом превращал любопытство в профессию. Так, наука стала делом его жизни. В то время эта сфера была редким пространством свободы — возможностью заниматься интересным и творческим делом там, куда идеология почти не проникала.

— Ваша мама тоже была ученой?

Моя мама — Анастасия Александровна Некрасова — всегда мечтала быть врачом и помогать людям, и пошла в медицину по внутреннему стремлению. Работая в институте кардиологии, она занималась и наукой, но ее главным призванием оставалось врачебное служение.

Родители начали сближаться уже в медицинском институте, хотя знали друг друга немного и до этого. Наверное, их связала общая судьба: они происходили из похожих семей, с близким жизненным опытом и историей. Мама вспоминала, что у папы был всего один пиджак с короткими рукавами. Она жалела отца, потому что было видно, как бедно он одет и как мало у него всего.

Папа же рассказывал, что впервые заметил маму, когда она садилась в автобус с красным беретом на голове — этот образ сразу бросился ему в глаза. Со временем они стали видеть друг друга все чаще, и постепенно стали партнерами на всю жизнь.

Несмотря на то, что папа — ученый, а мама была кардиологом с большой практикой, у нас с братом не было недостатка в общении с родителями. Они всегда проводили с нами много времени, особенно по выходным. В нашей семье было особое чувство дружбы: можно было обсудить все, особенно с Георгием Павловичем. Мама была более строгой, а папа всегда оставался демократичным и открытым.

Как правило, отцу удавалось четко разделять домашнее и рабочее пространство. А мама, наоборот, часто оставалась на связи даже вечером, принимая бесконечные звонки от пациентов. Между тем, мы были в курсе исследований Георгия Павловича. Например, о его открытии в области мобильных генетических элементов у животных близкие знали, хотя это обсуждалось, скорее, в рамках общих семейных разговоров.

— Какие традиции есть в вашей семье?

Когда я была ребенком, мы часто ходили в походы. Для меня одним из самых запоминающихся мест стало Баксанское ущелье в Кабардино-Балкарии. В молодости папа особенно любил вести нас на вершины, а благодаря своей научной деятельности он много бывал в разных странах и всегда умел организовать вокруг себя других ученых, чтобы вместе исследовать природу и местные горы.

Игры и совместные развлечения в нашей семье стали важной традицией. Дома мы играли в шарады и ставили небольшие спектакли. Папа обычно придумывал роли, вовлекая всех членов семьи от мала до велика. Затем я продолжила эту традицию, режиссируя постановки со своими детьми. Подобная творческая атмосфера сохранялась и в походах. Даже в горах мы находили время для игр, например, играли в футбол на свежем воздухе. Эти моменты объединяли семью и остались ярким воспоминанием детства.

Несмотря на открытость отца, близкого, дружного окружения среди коллег у родителей в те годы не было. Конечно, были друзья, но тесных связей формально не складывалось. Возможно, это связано с тем, что время было непростое, а наша семья имела тяжелую историю: и с маминой, и с папиной стороны накладывались последствия репрессий.

Папа не был членом партии, и когда на него оказывали давление, чтобы он вступил и стал директором института, он категорически отказывался. Бабушка даже сказала ему, что, если он вступит, она уйдет из дома, и это было для всей семьи принципиально.

— Кто в вашей семье стал для вас главным примером? Чему именно вы научились?

Для меня примером были и остаются мои родители. Мама поражала не только своим профессионализмом — она была известным врачом, к которому обращались самые разные люди, — но и своей невероятной отзывчивостью. Она принимала участие в судьбе каждого пациента независимо от его статуса.

Если она брала на себя ответственность, то полностью сопровождала человека: звонила, волновалась, приглашала на лечение в Москву. Для нее каждый пациент был личностью, в которую она вкладывалась всем сердцем. При этом она никогда не думала о деньгах — всё делалось бескорыстно.

Они были по-настоящему увлечены работой, складывалось чувство, что без дела, без интересной деятельности жить невозможно. Поколение же бабушек и дедушек запомнилось большой порядочностью и чувством человеческой ответственности: если пообещал — нужно выполнить.

Эти жизненные принципы, честность, трудолюбие и любовь к делу передавались и нам, но естественно, то есть без словесных наставлений или лозунгов.

— Как семья повлияла на ваш профессиональный выбор?

Наука была частью моей жизни с рождения. Это было чем-то естественным. Постепенно наука начала казаться вызовом — трудным, но интересным и захватывающим. Конечно, мне всегда нравилась медицина, эта профессия очень близка мне по духу, поэтому я долго колебалась между двумя путями. Но в итоге именно наука привлекала меня сильнее всего. Эта сфера всегда оставляет пространство для неизвестного, дает возможность двигаться вперед и решать большие задачи.

В детстве и подростковом возрасте у меня было огромное увлечение всем живым: я любила наблюдать за птицами, цветами, определять растения и животных. Помню, как экспериментировала на даче — пыталась привить картошку на помидоры.

Родители всегда поддерживали мое любопытство. Папа приносил мне самых разных существ — от хомячков до тараканов, — которых я изучала, пытаясь понять их поведение. Так формировался мой интерес, который потом развился в научное увлечение. Позднее, когда я делала первые шаги в науке, родители делились своими знаниями и опытом, помогали советами, направляли.

У нас дома даже был микроскоп. Папа купил его, еще будучи студентом, для себя, а потом передал мне и брату, и мы с увлечением рассматривали через него различные объекты.

Позже, в классе седьмом или восьмом, у нас с подругой, Мариной Рутовской, которая тоже стала биологом, был небольшой «проект» по разведению ласточек в доме. Для этого мы хотели взять яйца птиц из мест, где их было много, и подложить в гнезда стрижей, которые жили под нашей крышей. Кроме того, у нас был определитель птиц — большая книга с картинками, по которым можно было узнавать разные виды. Мы с подругой брали ее на дачу, изучали по ней разных пернатых, наблюдали за ними и записывали свои наблюдения. Это также помогло развить раннее любопытство к природе и научной работе.

Конечно, были моменты, когда я задумывалась о другом направлении. Особенно это ощущалось в 90-е годы, когда казалось, что вокруг полный развал. Многие тогда уехали за границу. Вспоминается время, когда не было отопления: в моей лаборатории зимой температура не поднималась выше +4 градусов, и заниматься чем-то было крайне тяжело. Появлялись мысли о том, чтобы попробовать что-то совсем другое.

Я неплохо рисовала, поэтому пошла на курсы народных промыслов, где меня учили расписывать шкатулки, но это было, конечно, несерьезно. Несмотря на тяжелый период, на предложения о работе за рубежом, я парадоксальным образом поняла, что мне интереснее на Родине: здесь прекрасные люди, научные вызовы, и только здесь я хочу развиваться.

При этом велось активное сотрудничество с зарубежными учеными и фондами. Можно было выиграть небольшие гранты, которые обеспечивали финансирование и давали возможность работать над интересными проектами. Совместные исследования позволяли ездить за границу и работать в международных лабораториях. С одной стороны, ощущалась значительная свобода действий — можно было делать то, что хочется, но с другой стороны, приходилось рассчитывать на себя: в те годы в нашей стране никто не заботился о материальной поддержке ученых, приходилось самим искать ресурсы для работы.

Когда я начинала, мама, конечно, мало участвовала в моем профессиональном становлении. А вот папа всегда интересовался моей работой. Он постоянно подталкивал меня вперед, говорил, что нужно спешить, иначе кто-нибудь на Западе сделает открытие раньше.

Это было довольно сильное давление. Он напоминал, что без публикаций не будет статей, без статей — грантов, и так далее. Правда, иногда это раздражало: у меня было двое детей, я и так жила на пределе сил, а тут еще слышала постоянные напоминания. Но в итоге я понимаю, что это сыграло положительную роль.

Я долго не решалась защищать докторскую диссертацию; мне казалось, что материала недостаточно и нужно еще поработать. Но папа настаивал: «Защищай быстрее, это необходимый шаг». И теперь я сама повторяю своим сотрудникам те же слова: они уверены, что еще не готовы, а я вижу — материал есть, нужно действовать. Так что давление отца, хотя иногда утомляло, было очень полезным и помогало двигаться дальше.

Для ученого, особенно молодого, очень важно, чтобы рядом был человек, который подскажет и вовремя направит. Папе я всегда рассказывала о своей работе, и он сразу все схватывал, предлагал советы, замечания. Да и сейчас я делюсь с ним, и он по-прежнему находит суть очень быстро. У него удивительно нестандартный, нетривиальный ум, который помогает и мне принимать решения и двигаться дальше.

По сути, я в чем-то продолжила папину научную работу. Его поколение пришло в науку в эпоху расцвета молекулярной биологии, когда можно было открывать совершенно новые вещи. Именно тогда он исследовал рибонуклеопротеиновые частицы (РНП-частицы) — комплексы РНК и белков. Георгий Павлович также показал, что РНК сначала транскрибируется в молекулы, точно соответствующие размеру ДНК, а затем подвергается укорочению. Позже стало ясно, что это связано с процессом сплайсинга, когда из РНК вырезаются фрагменты.

Моя работа во многом шла в том же направлении. Я занималась транспортом РНП-частиц из ядра в цитоплазму к месту трансляции. Эти исследования я очень много обсуждала с отцом. У нас есть и совместные статьи, и даже одна работа по структуре РНП-частиц, которую мы, к сожалению, так и не довели до конца.

— Как ваши родители участвовали в вашем профессиональном становлении? Помогали ли советами, критиковали, вдохновляли?

Георгий Павлович поддерживает мой выбор в пользу продолжения его исследований. Это направление действительно кажется нам обоим очень интересным и фундаментальным тем, что лежит в самой основе многих биологических процессов. Сегодня при поддержке РНФ Георгий Павлович работает над созданием принципиально нового способа борьбы с коронавирусом. Его команда разрабатывает особые белковые «нанотранспортеры», которые умеют проникать внутрь клеток и разрушать один из ключевых белков вируса — без него SARS-CoV-2 не способен размножаться. Если метод подтвердит эффективность на животных моделях, он может стать основой не только для терапии COVID-19, но и для новых средств против других вирусных инфекций.

Моя научная группа в ИМБ РАН начала работу над проектом, поддержанным РНФ, который посвящен изучению нарушений в образовании транскрипционных конденсатов и конденсатов транспорта мРНК. Образование конденсатов — принцип, по которому устроены практически все безмембранные структуры в клетке. Нарушение структуры связано с онкологическими заболеваниями или болезнями центральной нервной системы. Мы хотим понять, как именно возникают патологические конденсаты, и создать новые методы терапии, способные их разрушать или блокировать — это перспективное направление.

Даже когда я стала академиком и директором института, внимание и участие отца не исчезли. Папа по-прежнему интересуется моими работами, спрашивает о готовящихся публикациях.

Его характер остается живым и активным: он очень быстро реагирует на все новое и сразу действует. В этом и заключается его мудрость — Георгий Павлович не останавливается сам и постоянно подталкивает окружающих его людей, близких и коллег.

С братом — Павлом Георгиевым — мы тоже работали вместе, в основном по регуляции транскрипции и исследованию отдельных белковых комплексов, связанных с работой генов. Конечно, в двух словах это сложно описать: область огромная, включает множество аспектов и направлений. Работа генов — это целый мир, где действуют десятки белковых комплексов, регулирующих различные процессы, и каждый из них открывает новое поле для исследований. Моя работа больше связана именно с белками и их взаимодействиями, а у брата — с биологией гена в более широком понимании. Можно сказать, что это разные акценты внутри одной большой науки. Между нами никогда не было конкуренции. Мы оба руководим крупными профильными институтами, но направления работы разные, и это не мешает, а, скорее, дополняет наши компетенции.

Конечно, в обсуждениях у нас с отцом или братом могут возникать разные мнения по поводу работы или оценки собственных или чужих исследований. Я могу объяснить свою точку зрения, они высказывают собственное видение, и мы обсуждаем, что кажется более важным. Но чтобы это перерастало в какое-то трение, такого никогда не было.

Я вообще не очень люблю слово „спор“, мне ближе именно „обсуждение“, когда стараешься услышать доводы другого человека и понять их. Именно в таких разговорах рождаются новые идеи и уточняется истина.

— Есть ли в вашей семье предметы, которые передаются из поколения в поколение как символ научной традиции?

В нашей семье сохранилось множество предметов, связанных с разными поколениями. Бабушка по папиной линии принадлежит к древнему дворянскому роды Воронцовых–Вильяминовых, память о которых хранят их личные вещи. Есть артефакты и от прадеда — участника Бородинской битвы, в том числе золотая шпага, которой его наградили.

Для меня особенно дороги предметы, связанные с бабушкой по папиной линии, которую я очень любила. Есть вещи, которые передаются из поколения в поколение. Например, наша семья хранит книгу «Эллада» Вильгельма Вегнера, которую когда-то дедушка, Павел Алексеевич Воронцов–Вельяминов, подарил папе в детстве. Эта книга сыграла большую роль в развитии и формировании отца. Позже эту книгу Гергий Павлович передал сыну моего брата, на форзаце до сих пор видна надпись с посвящением от деда. Это очень трогательно, ведь такие предметы создают ощущение непрерывности нашей династии.

Есть и другие реликвии — целые чемоданы с письмами и документами. Среди них, например, бабушкин лагерный чемодан, в котором сохранилась ее переписка из заключения. Конечно, это тяжелая часть семейной истории, но она оказывала огромное влияние на нас.

— Чувствуете ли вы ответственность за продолжение династии? Как это влияет на вашу работу?

Да, конечно. Будучи мамой и бабушкой, я ощущаю большую ответственность за продолжение нашей династии. Это, наверное, одна из причин, почему я не уехала работать на Запад, хотя такая возможность у меня была. Было ощущение, что я должна остаться здесь и помочь папе в его работе. Он всегда старался поддерживать науку в России, организовывал программы поддержки науки, в частности, программу РАН «Молекулярная и клеточная биология» и переживал за положение науки в 90-е годы. Поэтому я не могла просто уехать, понимала, что должна хоть чем-то помочь и продолжить дело Георгия Павловича.

Я всегда воспринимала себя человеком с чувством долга перед другими. Для меня естественно заботиться о тех, с кем я работаю, особенно о молодежи. Хочется помочь им найти свое место в жизни, подсказать, объяснить, в каком направлении двигаться вперед. В этом я вижу не только личную задачу, но и часть своей династической миссии.

К сожалению, мои дети не выбрали науку. Думаю, на это повлияла эпоха 90-х, а затем и 2000-х: на молодость дочери пришелся период общего развала, и тогда перспективы в науке казались очень туманными.

Кроме того, я сама, наверное, была не лучшим примером. Дети не раз говорили мне: «Ты всегда уставшая, поздно приходишь домой с головной болью». Для них это было свидетельством того, как тяжело жить в научной среде. А в то время уже открывались другие возможности, и выбор стал шире. Дочь пошла в гуманитарную сферу — она филолог, а сын получил техническое образование и работает в сфере финансов.

Племянник тоже не связал себя с наукой. Для нашего поколения наука была местом, где можно самовыражаться и при этом оставаться в стороне от идеологического давления. В позднее советское время в нашей жизни было много хорошего, но идеологический прессинг ощущался сильно. Тогда наука давала возможность жить иначе. А для следующего поколения она перестала быть единственным пространством свободы, и у них появился выбор других путей.

Не могу сказать, что сильно расстроилась из-за того, что дети не выбрали науку. Я понимала: это их решение, и у каждого должен быть свой путь. К тому же я хорошо осознаю, насколько сложна профессия ученого. Это огромный труд, и он приносит немало разочарований. А серьезные карьерные успехи обычно приходят только в зрелом возрасте. Но отдача от этой профессии может быть невероятной.

Когда у тебя что-то получается, когда вдруг открываешь новое и осознаешь, что ты первая в мире что-то обнаружил — это чувство ни с чем не сравнимо. Именно ради таких моментов многие и остаются в науке.

Помню один очень яркий момент из своей научной работы. Я тогда работала в Страсбурге, и на исследование у меня было всего три месяца. От результата зависело будущее нашего сотрудничества, поэтому нужно было работать быстро и точно. По приезду я сразу взялась за эксперименты. Первый опыт неожиданно дал результат — я до сих пор помню эту полоску на автографе, которая подтвердила мою гипотезу. Но одного раза недостаточно, нужно было повторить хотя бы дважды, чтобы быть уверенной.

Эксперименты были технически сложными и кропотливыми: я проверяла, влияет ли мой белок на процесс транскрипции на хроматиновой матрице. Для этого приходилось собирать фрагмент хроматина на репортерном гене, выделять экстракты негистоновых белков хроматина, отвечающих за транскрипцию. Далее к хроматиновой матрице с экстрактом добавляла свой белок и ставила реакцию транскрипции — отдельно с ним и без него, чтобы сравнить разницу. Потом результаты наносились на длинный гель, проводилось фракционирование, делался автограф.

Это была целая цепочка действий, требовавшая огромной аккуратности и терпения. Помню, как приходилось заливать гели: стоило чуть отвлечься — все начинало вытекать. Даже мелкая ошибка могла перечеркнуть многодневный труд.

Я снова и снова ставила эксперименты, но ничего не получалось. Работала, меняла условия — все впустую. Наступило состояние отчаяния: начинаешь думать, что у тебя «не те руки», что ничего не выйдет. В какой-то момент коллега в лаборатории даже предложил: «Возьми параллельно еще одну тему, чтобы не так мучиться».

И вдруг, ближе к концу моей стажировки, я снова ставлю эксперимент — и он успешен! Результат подтверждается. Помню, как поздно вечером, уже около десяти часов, я шла из института через поле. Вокруг прыгали кролики, было темно, а меня охватывало невероятное ощущение счастья. Это был момент, когда понимаешь: да, все не зря.

Сегодня, будучи директором одного из ведущих научных институтов, руками я уже не работаю. Прошло немало лет с тех пор, как я сама проводила эксперименты. Когда в лаборатории еще были аспиранты, я сначала думала, что смогу снова сесть за лабораторный стол и поработать, но постепенно свое место уступила молодым. Помню, как коллеги в начале просили у меня мои автоматические пипетки, поскольку их не хватало. Потом и ящики мои почистили, чтобы освободить место. Так я окончательно отошла от работы руками.

Тем не менее, я прекрасно помню все методы и этапы, и до сих пор могу оценить результаты, которые приносят сотрудники. Это по-прежнему очень увлекательно: видеть, что получается, обсуждать вместе. Конечно, я скучаю по самому процессу эксперимента — это было лучшее время, когда работаешь не с бумагами, а с наукой напрямую. Сейчас научные результаты мне показывают сотрудники, и мы вместе их обсуждаем, планируем дальнейшие шаги. Даже если кто-то работает уже совершенно самостоятельно, постоянный диалог остается. Но, конечно, административная работа занимает очень много сил и сильно «съедает» время, которое хотелось бы посвятить науке.

— Как, на ваш взгляд, изменилась наука со времен ваших родителей?

Мне кажется, что наука стала чрезмерно администрированной. Возможно, отчасти это заимствовали из европейской практики, меньше — из американской. Ученому ведь нужно давать максимум творческой свободы, а не контролировать каждый шаг. Если бы подобные рамки существовали раньше, многие открытия просто не состоялись бы.

Наука по своей природе связана с неизвестным, и жестко задавать направления в ней — значит, идти против ее сути.

Мой отец, например, в свое время создал программу Президиума РАН по молекулярной и клеточной биологии. Она была устроена так, чтобы минимизировать администрирование. Сегодня же ситуация совсем иная: ученым приходится писать большие отчеты, которые я тоже иногда рецензирую. Они удовлетворяют всем формальным требованиям, но разобраться в них крайне сложно. Читаешь, путаешься, что действительно сделано, а что только заявлено, и при этом сам результат часто так и не виден. Это, конечно, очень мешает нормальной научной работе.

Между тем, самые вдохновляющие моменты в науке связаны именно с результатами. Бывали ситуации, когда хотелось тут же поделиться с отцом. Я приходила домой и говорила папе: «Получилось!. И он всегда очень радовался. Думаю, он гордится мной, хотя в первую очередь он всегда радуется самому факту научного открытия.

У Георгия Павловича особое отношение к науке: его вдохновляют не только собственные результаты или мои достижения. Он всегда с интересом воспринимает красивые находки в науке вообще, где бы они ни происходили. И когда его сотрудники получали самостоятельные результаты, он никогда не ревновал к их успехам — наоборот, радовался за них так, как за свои.

— Было ли сложно расти в «тени» родителей? Как вы находили свой путь?

Конечно, работа на фоне отца, известного ученого, накладывала на меня определенную ответственность. В лицо мне никто никогда не говорил, что отец помогает дочери, но я понимала: такие разговоры вполне могли быть. И это, скорее, заставляло предъявлять к себе больше требований — как вести себя, как работать, чтобы не давать повода для сомнений.

Помню, еще на первом курсе я пришла в лабораторию к отцу, хотела попробовать какие-то эксперименты. Походила туда неделю-другую, и как-то обратилась к одной сотруднице, упомянув папу. Она строго сказала: „Здесь нет папы, здесь есть Георгий Павлович. А папа у тебя дома“. Этот момент я запомнила на всю жизнь.

Я работала и в Институте биологии гена, основанном отцом. Пришла туда в период развала, и работать в тех условиях было крайне трудно. Между тем, в институте сложилась очень плодотворная среда: меня пригласили в группу, в которую организовал Алексей Солдатов. С ним работала Алена Набирочкина, с которой мы дружили. Они сказали: «Хочешь работать — приходи к нам», и мы действительно трудились с большим энтузиазмом. Не только ставили эксперименты, но и сами оборудовали себе комнату, отмыли стены и полы, собрали лабораторные столы из старой мебели. Тогда мы заложили многие направления нашей последующей работы. Но когда позже в ИБГ стал директором мой брат, у меня появилось ощущение, что я уже лишняя. Именно поэтому для меня было так важно, что академик РАН Александр Александрович Макаров пригласил меня работать в Институт молекулярной биологии. Я очень благодарна ему за это, потому что он дал мне возможностью самостоятельно развиваться в науке. Я попала в прекрасный, активно работающий институт, сохраняющий лучшие традиции научной школы, заложенные В.А. Энгельгардтом. В институт с яркими учеными и талантливой молодежью.

Когда оказываешься на определенном месте, важно не просто выполнять работу, а действительно нести ответственность за людей, которые рядом с тобой, и стараться сделать для них что-то значимое.

Наверное, именно поэтому я воспринимаю научную династию скорее как большое благословение. Она не только дает особый опыт и понимание того, как устроена научная жизнь, но и формирует ощущение преемственности, ответственности за продолжение традиции.

Это не испытание, а, скорее, поддержка и опора. Любая династия, будь то научная, творческая или рабочая, создает основу, на которой человек может вырасти и идти дальше.

Конечно, играет роль и наследственность, но не меньшее значение имеет воспитание. Я часто замечаю это на примере своих сотрудников: разговариваешь с человеком и видишь, что у него есть особая собранность, умение работать, внимание к деталям. Начинаешь узнавать, и оказывается — в детстве он жил пусть и не в научной среде, но в определенной семье, которая сформировала его интерес к новому и привычку трудиться. И здесь сложно выявить границу между генами и воспитанием.

Но есть еще личная страсть — увлечение, которое заставляет человека двигаться дальше, несмотря на трудности. Без этого в науке невозможно. Поэтому, наверное, правильнее всего сказать, что и воспитание, и собственный интерес важны по-своему, и только вместе они создают настоящего исследователя.

Думаю, что начинать в науке без опоры на старших может быть трудно. Я вспоминаю рассказы отца: когда он еще учился в медицинском, долго мучился с выбором направления, делал первые шаги наугад и часто считал их неудачными. Это было время проб и ошибок, но именно оно дало ему опыт.

— Какой совет вы бы дали молодым ученым из семей, где нет научных традиций?

Мне кажется, главный совет для тех, у кого за спиной нет научной династии, — никогда не останавливаться в поисках. Негативный опыт тоже ценен: он помогает понять, что именно не твое, и отсеять лишнее. Иногда можно попасть в среду, которая окажется скучной или бесперспективной, но это не повод сдаваться. Важно все время искать, читать, наблюдать, быть активным и открытым. Уверена, что человек с творческим и живым подходом к делу обязательно найдет в науке свое место.