Биология в России: люди и открытия

Обычно, когда говорят о научных открытиях, особенно в биологии, имеют в виду хорошо финансируемые научные учреждения «первого мира», а о России если и вспоминают, то лишь в свете лучей былой славы. Переломим же этот тренд и расскажем, что не перевелись еще науки о жизни на земле русской! С патриотизмом в душе в хорошем смысле этого слова, в этом спецпроекте поговорим с нашими современниками — исследователями из России, изучающими основы жизни: от молекулярных биологов до зоологов и ботаников. Здесь вас ждет серия интервью — как текстовых, так и в форме научно-популярных фильмов, образующих серию «Суперлаба».

---

Спецпроект реализуется при поддержке Министерства науки и высшего образования Российской Федерации в рамках инициативы «Десятилетие науки и технологий».

Партнер спецпроекта — компания BioinnLabs.

---

Министерство образования России активно содействует популяризации науки, поддерживает молодых исследователей и формирует передовую инфраструктуру для отечественных институтов и университетов.

«Десятилетие науки и технологий» — это масштабная государственная инициатива в России, проводимая с 2022 по 2031 год. Проект включает в себя комплекс инициатив, проектов и мероприятий. Все они направлены на усиление роли науки и технологий в решении важнейших задач развития общества и страны.

Компания BioinnLabs обеспечивает научно-исследовательские лаборатории высококачественными реагентами собственного производства и передовым оборудованием для биотехнологических и медицинских задач.

Алексей Владимирович Тиунов возглавляет лабораторию почвенной зоологии и общей энтомологии Института проблем экологии и эволюции имени А. Н. Северцова РАН, являясь еще и заместителем директора института по научной работе. Доктор биологических наук и член-корреспондент РАН, он стал лидером для активной группы молодых биологов, которые добились больших успехов в использовании изотопного анализа в сфере экологии. Сегодня с помощью этого подхода его команда исследует структуру почвенного населения, изучает зоомикробиальные отношения и процессы трансформации органических веществ в почве. Кроме того, группа исследует социальных беспозвоночных — например, термитов; животных-средообразователей — дождевых червей; вирусы почвенных животных и биоразнообразие почвы в разных климатических зонах.

Сегодня Алексей Тиунов (АТ) расскажет Биомолекуле (БМ), какие тайны почвенной биоты влекут зоологов и что можно узнать, обратившись к изотопному анализу почвенных беспозвоночных. Поговорим мы и о качестве современного научного знания, и о том, в каких специалистах нуждается современная экология, и о многом другом. Присоединяйтесь!

Биология длиною в жизнь

БМ: Очень приятно с вами познакомиться, Алексей Владимирович. Спасибо, что согласились уделить нам время. Давайте начнем с начала — с вашего пути в науке. Вы учились на биофаке МГУ. Расскажите, как вы выбирали факультет, почему остановились на зоологии и как оказались в ИПЭЭ РАН?

АТ: Это было так давно, что из настоящего момента история выглядит очень сжато, как в палеонтологии. У меня с детства был большой интерес к биологии. Я поступил на биофак, потому что — а куда еще поступать? Конечно, сначала в голове у меня были какие-то большие звери. Но потом я оказался на кафедре зоологии беспозвоночных и под руководством чудесного профессора Н. А. Заренкова начал заниматься крабами. После познакомился с Беллой Рафаиловной Стригановой, которая работала здесь, в лаборатории почвенной зоологии. Свой диплом я делал уже у нее.

Уже тогда найти свое место в науке было не совсем легко. Разумеется, отчасти мы были раздолбаи, но все же немного думали о будущем, искали место, куда тебя возьмут после университета. И Белла Рафаиловна обещала мне ставку, которая действительно нашлась. Руководил тогда лабораторией академик Меркурий Сергеевич Гиляров, который ее создал. Он преподавал на биофаке, поэтому я его знал. Не лично, но в лицо. Когда меня привели к нему, его огромный стол был завален всяческими бумагами. Меркурий Сергеевич долго искал нужную, наконец, нашел в каком-то ящике стола бумагу из Президиума Академии. В ней было написано, что лаборатории дают специальную ставку для того, чтобы заниматься разведением дождевых червей. И вот на эту ставку я был взят.

Червяковая история

БМ: То есть у вас была должность, которая изначально подразумевала, что вы будете заниматься именно дождевыми червями?

АТ: Под эту тему дали ставку, и я действительно долго занимался червями. У меня, собственно, обе диссертации про червей, хотя и не про их разведение. В общем, я стал старшим лаборантом с зарплатой 105 рублей.

БМ: Это была большая зарплата?

АТ: Нет, скорее маленькая. Стипендия в институте была 40 рублей, а зарплата — 105.

БМ: А как изучают червей? Что нового про них можно узнать? В одной из ваших статей описан эксперимент со стеклянным бисером, с помощью которого можно проследить, как черви перемешивают почву. Очень наглядный и интересный опыт.

АТ: Это хороший эксперимент. Дело в том, что в почвенной биоте черви, наряду с очень немногими другими группами, играют роль ключевых «экосистемных инженеров». Хотя бы потому, что они большие и способны физически изменять структуру почвы.

История это очень давняя, тем же самым занимался еще Дарвин. Преимущественно не экспериментально, а путем наблюдений. И с тех пор идея о том, что черви являются важнейшими агентами формирования почвы, развивалась и продолжает развиваться. Даже методы не особенно изменились.

БМ: Вы сами разрабатывали метод с бисером?

АТ: Это развитие предшествующих попыток, хотя в точности так, а главное, в разных природных зонах, никто до нас этого не делал. Маркеры использовались разные, но этот метод новый, найденный путем проб и ошибок. В почве вообще трудно работать по техническим причинам. Мы начинали с стальных шариков и томографа — все было очень высокотехнологично, но стеклянный бисер победил.

БМ: И каждый раз это была почва в лесу? Или сначала стеклянный контейнер с небольшим количеством почвы и червями внутри?

АТ: В контейнерах уже сделаны сотни экспериментов. Проблема в трансляции лабораторных наблюдений на естественные условия. То, что хорошо работает в аквариуме, в природе часто не работает вообще. А тут мы с помощью отслеживания погружения бисера показали, что можно относительно просто получить количественную оценку скорости биотурбации — перемешивания почвы почвенными животными.

БМ: А черви влияют на биотурбацию только внутри почвы, или они могут вылезать на поверхность и способствовать тому, что почва лучше смешивается с листовым опадом?

АТ: И так, и так. Великий французский исследователь и «червеколог» Марсель Буше в свое время разработал классификацию экологических форм дождевых червей — некий континуум с тремя полюсами экологических стратегий: почвенные черви, подстилочные и норные. Его идеи ушли в народ, были в конце концов упрощены, и остались только эти три полюса. Они и стали основой представления о том, чем занимаются дождевые черви. Поэтому теперь можно говорить, что у нас есть три экологические формы червей и переходы между ними. Все эти черви занимаются разными вещами. Одни затаскивают в почву углерод из опада, другие копаются внутри почвы и никогда не появляются на поверхности. Но все так или иначе изменяют почвенный ярус.

БМ: И Чарльз Дарвин предполагал, что почва — это результат их деятельности? Получается, вы своей работой подтвердили предположения Дарвина? Посмотрели, как бисер погружается в почву, и выяснили, что это обусловлено деятельностью червей?

АТ: Нет, смысл нашей работы был другой. То, что наблюдал Дарвин, многократно подтверждено. А наша задача в том, чтобы дать глобальную количественную оценку процессов, которые происходят в природе. Человек уже довольно давно занимается тем, что управляет планетой, но раньше мы это делали неосознанно, а теперь пытаемся эти процессы осознать. Поэтому мы все время слышим про глобальное потепление, биоразнообразие и другие планетарные параметры.

Сейчас у нас уже есть довольно обширные знания по обилию и разнообразию животных в разных точках мира. Следующий шаг — использовать эти сведения, чтобы понять функции биоты. Нам недостаточно просто знания о том, кто где живет. Нам важно знать, как деятельность биоты влияет на баланс углерода или на формирование почвенного профиля. Нам нужны цифры и формулы. Для этого и нужны работы такого рода, как мы сделали с бисером. Универсальной формулы там пока нет, но уже есть уравнение, где мы пытаемся связать обилие червей с неким функциональным параметром — интенсивностью биотурбации. До этого мы могли получить такую оценку, опираясь на результаты лабораторных экспериментов, но вопрос был в том, соответствуют ли такие оценки действительности. И наша работа — попытка ответить на этот вопрос.

О чем может рассказать изотопный состав животных

БМ: Черви — это только отдельная группа почвенных животных, а вы изучаете целые трофические сети, где участников — великое множество. Как вы это делаете и что хотите узнать, исследуя взаимоотношения почвенных организмов?

АТ: Для вас не секрет, что почвой люди занимаются не одну тысячу лет. Почва — это основа плодородия. О том, что ее нужно удобрять, и как это делать, давно догадались. Но со временем к сельскохозяйственным задачам добавились и другие интересы.

Например, изучение баланса углерода, в котором почва принимает большое участие. Это раз. Во-вторых, в почве просто очень много жизни, а исследована эта жизнь очень ограниченно.

Мы давно пишем, что в почве сосредоточена основная часть биоразнообразия на Земле, но сколько это видов организмов — миллионы или сотни тысяч? Этого никто толком не считал, но, по счастью, недавно появилась большая и убедительная работа, в которой было показано, что доля биоразнообразия, связанная с почвой, достигает 59% [2]. Получается, взаимоотношения между почвенными организмами важны хотя бы уже потому, что представляют собой большинство этих отношений.

Есть еще и третья причина, которая привлекает к почве внимание в функциональном смысле. В школе и даже в институте нас учили такому понятию, как пищевая пирамида. Внизу — трава, над ней — травоядные животные, потом — волки, и каждый уровень становится ýже предыдущего. В этой парадигме, где на каждый следующий трофический уровень переходит 10% энергии, так и живут наши школьники и студенты. Но это, конечно, совершенно неверно. В наземных экосистемах консументы потребляют очень маленькую часть от всей продукции растений. Больше 90% всей зеленой массы на земле не поедается коровами, а просто умирает и превращается в детрит, оказывается в почве и там перерабатывается. Соответственно, если мы говорим про главные потоки энергии в экосистеме, а поток энергии — это поток углерода, то мы должны обращаться к почве.

БМ: А как оценивается функциональность почвы?

АТ: Если нас интересуют функции, нужно изучать микробов. Потому что почти все, что связано с потоками энергии, переработкой углерода и других элементов, это все делают микробы: бактерии, археи, грибы и простейшие.

Людей традиционно интересуют большие животные — тигры, орлы, панды. Мы их очень любим, но в части потоков энергии это гораздо менее важные организмы. Почвенные животные тоже не так важны в плане переноса энергии, как микробы, но наш интерес связан в основном именно с ними. Мы уже многое умеем в этом смысле.

БМ: При определении трофических связей между почвенными животными вы используете изотопный анализ?

АТ: Да, мы его действительно применяем, более того, мы лидеры в России по использованию изотопного анализа для экологических исследований.

БМ: А как давно он вообще применяется в России?

АТ: С начала 2000-х годов. Не могу сказать, когда появился первый масс-спектрометр в экологических исследованиях. Думаю, что раньше, чем у нас. Мы же получили наш прибор в 2007 году. С тех пор прошло 20 лет, и мы уже наработали очень много. Я бы сказал, никто с нами не может сравниться по объему и качеству информации, которую мы извлекли с помощью этого метода. По крайней мере, в той вариации, которую мы используем. Мы работаем с углеродом и азотом. А можно работать еще с кислородом, водородом, серой. С фосфором нельзя, у него нет стабильных изотопов, к сожалению.

БМ: А почему не только с углеродом или не только с азотом? В чем глобальная разница в информации, которую вы получаете, оценивая изменение соотношений изотопов углерода и азота в почвенных организмах?

АТ: Изотопный состав углерода и азота говорит нам о путях движения этих элементов в пищевых сетях. Причем эту информацию очень трудно получить без этого метода.

Допустим, перед нами обычная пищевая сеть. В ней есть продуценты, а есть консументы разных порядков, которые перерабатывают поток энергии, проходящий через сообщество. Так вот, изотопный состав азота будет указывать нам на трофический уровень организма, участвующего в этой сети. Хищник это, и какого порядка? Чем более высокий порядок у хищника, тем больше в нем будет тяжелого азота. Например, раньше мы знали, что коллемболы едят в основном грибы и прочих микробов, но только теперь смогли увидеть тонкое разделение трофических ниш разных видов.

Углерод рассказывает нам о другом. Он отражает изотопный состав органики, которая лежит в основе питания консументов. Среди классических примеров: между растениями с разным типом фотосинтеза есть изотопная разница. У нас есть С3-фотосинтез и С4-фотосинтез (на самом деле видов фотосинтеза больше). Все древесные растения — это С3-фотосинтез, и у них очень сходный изотопный состав углерода. А у части травянистых растений, особенно в тропиках, — С4-фотосинтез и другой изотопный состав. Благодаря этой разнице мы можем исследовать зубную эмаль каких-нибудь ископаемых гоминидов, живших в разное время на одной территории, и понять, как там менялась открытость ландшафтов. Какой была доля древесной растительности в той местности, и какая доля травянистой растительности.

Как нам кажется, существует также разница между пастбищными и детритными пищевыми сетями. Похоже, что животные-детритофаги по своему изотопному составу отличаются от животных, которые принадлежат к пастбищным пищевым сетям. Все потому, что микроорганизмы, которые перерабатывают мертвое органическое вещество, склонны к накоплению в своих телах тяжелого углерода. Разница в данном случае очень маленькая — порядка 3–5 промилле, но она есть. И есть такое впечатление, что эту разницу можно использовать, чтобы посчитать долю энергии, которая проходит через детритные пищевые сети по сравнению с пастбищными, «зелеными» пищевыми сетями. Тогда мы поймем, какова роль детритной энергии в питании нашей наземной жизни.

АТ: Изотопный анализ других элементов дает другие возможности. Например, кислород и водород могут рассказать нам о миграциях организмов. Легкая вода и тяжелая вода по-разному испаряются и по-разному конденсируются. Зная это, по перьям птицы в теории можно определить, откуда эта птица прилетела, то есть где это перо было сформировано. Но для этого нужен массив данных. Мы, к сожалению, такими исследованиями почти не занимаемся.

БМ: Кроме того, чтобы получить данные, их еще нужно уметь прочитать.

АТ: Да, и это большая часть работы. Для того, чтобы из результатов изотопного анализа извлечь какие-то закономерности, нужно много аналитики, статистических методов, формул, которые частично есть, а частично — нет. Формулами занимаются модельщики — великие люди, которые двигают вперед экологию. Мы же больше про феномены. К счастью для нас, непонятных природных феноменов еще очень много. Чтобы сделать модель, которая нам что-то предскажет, нам нужны хорошие исходные данные. А хороших данных всегда не хватает, особенно там, где мы уже что-то начали понимать, но об этом еще нельзя прочитать в литературе. Вот на этом уровне получения первичных данных я стараюсь держаться.

О новых направлениях работы

БМ: А часто в вашей лаборатории возникают новые направления?

АТ: По счастью, часто. Идеи приходят, есть возможность их воплощать, значит, нужно это делать. Когда к нам приходит человек, я ему всегда предлагаю несколько направлений. Например, можно строить изотопную карту России, включая в том числе данные по кислороду и водороду. Это было бы полезно. Позвонят нам, допустим, из таможни и скажут: «Мы взяли партию соколов. По документам они якобы искусственного разведения, но у нас есть сомнения. Можете вы нам сказать, откуда на самом деле они взялись?». Если бы у нас была такая карта, мы бы могли узнать, не пойманы ли птицы в природе. Но у нас этой карты нет, и чтобы ее сделать, нужны годы работы.

Или у нас есть возможность и желание заниматься вирусами почвенных животных. Изучив их, мы можем многое узнать о регуляции почвенных сообществ. Почему биоразнообразие в почвах такое высокое и такое устойчивое? Мы этих механизмов почти не знаем, и часть их может быть связана с вирусами как с агентами регуляции популяций. Вирусы могут помочь ответить и на важные практические вопросы. Взять, например, термитов. С одной стороны, они перерабатывают огромную долю углерода, а с другой — это одни из самых страшных вредителей на планете.

БМ: То есть изучение их вирусов в будущем поможет людям избавиться от термитов?

АТ: Скорее нам интересно, почему у термитов почти не наблюдается вирусных, да и вообще любых, эпидемий. Не бывает такого, что ты вскрыл термитник и обнаружил, что все термиты в нем заболели и умерли от какой-нибудь термитной чумы. Это кажется странным. Они живут в «городах» по нескольку миллионов особей, каждый день видят друг друга, к ним то и дело прилетают особи из других термитников, а значит, есть риск заноса инфекций. Но эпидемий не случается, или же это очень редкое явление.

БМ: Нам бы уметь так, как термитам.

АТ: Вот именно. Кроме того, нам неплохо бы начать переходить от старинных методов исследования состава беспозвоночных к молекулярным. Потому что сейчас, чтобы выяснить, какие козявки живут в почве, тебе нужно их рассмотреть под бинокуляром и разделить на таксономические группы. Желательно быть специалистом, иначе перепись получится очень поверхностной. И это жуткая работа, очень тяжелая и долгая. Поэтому хочется перейти к молекулярным методам: взять почву, извлечь из нее ДНК и анализировать уже ее. Мы это умеем делать, но пока с огромными ошибками. Однако ясно, что будущее за молекулярными методами, которые быстрее и теоретически точнее.

Искусственный интеллект и главная проблема современных научных публикаций

БМ: Вы работаете с большими массивами данных, которые получают с помощью изотопного анализа другие научные коллективы. В связи с ситуацией в мире у вас не возникает сложностей с доступом к этим данным?

АТ: Конечно, нас отрубили от довольно большого числа источников. Тем не менее, доступ к международным базам данных частично сохранился. К тому же, всегда были и есть обходные пути. На самом деле, Google дает почти все, что нужно. Помогают ResearchGate, личные знакомства. Практически любую информацию сегодня можно получить в течение получаса, это не проблема. Иногда не очень удобно следить за новыми публикациями и делать аналитику, но с развитием искусственного интеллекта и эта задача вот-вот решится. Осталось подождать, когда ИИ научится не только искать, но и критически оценивать то, что он нашел. Пока что ответы ИИ приходится перепроверять, ему не хватает надежности. Но скоро это изменится. Я уверен, что это вопрос пары лет.

БМ: А качество научной информации меняется? Оно становится лучше или хуже?

АТ: К сожалению, хуже. Сейчас мы находимся в кризисе, который отчасти связан с публикациями открытого доступа в платных журналах, и эта проблема нарастает.

Конечно, в экологии и зоологии традиционных «бесплатных» журналов осталось еще много. Но то, что в какой-то момент научное сообщество начало активно поощрять открытый доступ (то есть публикации, за которые платят авторы), было, как мне кажется, жуткой ошибкой. И мы уже сейчас начинаем расхлебывать ее последствия: на фоне экспоненциального роста числа публикаций практически по любой теме, растет доля недостаточно качественных.

БМ: То есть то, что мы можем бесплатно читать научные статьи, это плохо?

АТ: Отчасти это хорошо для российской науки, для развивающихся стран. Но механизм, который для этого выбран, неизбежно приводит к тому, что появляется возможность опубликовать любую чушь.

Принцип очень простой. Раньше у научных журналов была традиционная модель распространения или доступа по подписке. Она подразумевала, что журнал кто-то покупает. То есть потребитель информации платил за ее качество. Сейчас доля таких журналов уменьшается, и качество информации закономерно падает. Сейчас журналу все чаще платит продавец — в данном случае автор, и повышению качества это никак не способствует.

БМ: Получается, доверие будет падать и к журналам первого и второго квартиля?

АТ: Q1 — это всего лишь число цитирований и критерием качества не является. Есть масса журналов Q1 или Q2 открытого доступа. Это не значит, что все эти журналы или статьи в них плохие, Nature тоже берет за открытый доступ немалые деньги. Но если сформирована система, которая допускает и даже поощряет своего рода паразитизм, избавиться от него уже нельзя, ты никуда не денешься от публикаций низкого качества. И на всех этих публикациях учится в том числе искусственный интеллект. На практике приходится преимущественно ориентироваться на тех авторов или научные группы, которых знаешь. Мы так и делаем, но всех знать невозможно.

БМ: Ученым, вероятно, бывает сложно определить, где хорошая статья, а где плохая.

АТ: Да, но это приходится делать, этому тоже надо учиться. Это тяжело, потому что информации огромное количество. Если ты занимаешься очень узкой темой, ты еще можешь прочитать все статьи по ней. Но если тема широкая (например, твои ключевые слова — это «вирусы почвы»), ты найдешь по ней десятки тысяч публикаций, и проанализировать их все физически уже невозможно. Тут очень нужна научная коммуникация. Чем больше ты общаешься с профессионалами в своей области, тем лучше. У исследователя должен быть намечен круг коллег, за публикациями которых он следит и доверяет их результатам. Однако всегда нужно держать в уме, что гарантии того, что в публикации нет ошибки, быть не может, даже если это именитые авторы и высокорейтинговый журнал. Самые ответственные исследователи иногда не выдерживают соблазна закрыть глаза на какие-нибудь недостатки методологии. И даже если этого нет, ошибка может произойти.

У меня была история со статьей, которую мы готовили очень большим коллективом авторов. В этом случае обычно часть людей просто предоставляют данные, а непосредственное участие в написании рукописи принимает человек пять. Кто-то пишет, кто-то редактирует. И вот мы доводим рукопись до пристойного результата, который всем нравится, после чего первый автор присылает нам обновленную версию, которая и должна отправиться в журнал. И тут оказывается, что в статье многое вдруг изменилось, включая выводы. Я в панике начинаю выяснять, что случилось, и оказывается, что в последний момент было принято решение объединить в анализе северные тундры и антарктические, которые очень мало похожи на типичные тундры. Это изменило всю картину. Хорошо, что заметили и вернули все назад. Но могли бы отправить и с ошибкой, и это было бы опубликовано где-нибудь в Nature. Такое случается постоянно и со всеми.

Когда человек защищает диссертацию, он обретает свободу

БМ: Давайте поговорим немного о том, как работает ваша лаборатория. Когда к вам приходит новый аспирант, чего ему ждать? И чего вы от него ждете в первую очередь? Каких сотрудников вы ищете?

АТ: Я не ищу сотрудников, они сами приходят. У меня нет свободных ставок, как и почти у всех остальных завлабов.

БМ: То есть попасть к вам тяжело?

АТ: Конечно. И не только ко мне, в институте жесточайший отбор на вход. При этом аспирантов мы берем, и с недавних пор — много. Традиционно у нас было 3–5 аспирантов в год, а сейчас 12–15. Для того, чтобы заниматься наукой, нужны люди, а аспиранты — это главные руки, а часто и мозги.

БМ: А у аспирантов, которые к вам приходят, есть возможность поучаствовать в разных проектах, а потому изучить разные методы исследований? Или каждый занимается своей диссертацией?

АТ: Тут многое зависит от человека, но вообще экология как наука отличается тем, что заставляет нас привлекать множество разных методов. Поэтому выбор большой.

Лаборатория наша тоже большая, она состоит из двух условных частей: одно отделение занимается классической энтомологией, другое — экологией. Структуру эту создал не я, а мои предшественники. Надеюсь, не я ее и испорчу.

БМ: А есть такие специалисты, которых у вас пока нет, но хочется вырастить?

АТ: Хотелки, безусловно, включают модельщика. Он нужен, чтобы проводить интегрированные работы, необходимые для решения глобальных проблем, национальных или международных. У нас такая большая страна, и в ней есть столько научных групп, что мы можем осуществлять очень значимые проекты даже в рамках национальных масштабов. Например, сформировать общую методологию, которая позволит лучше следить за последствиями изменений климата. Климат теплеет, биота, в том числе опасная — клещи или комары — сдвигается на север, вечная мерзлота тает. Проблем много, их нужно решать. Но все это требует больших денег, множества усилий и административной работы.

БМ: Большие проекты требуют и больших отчетов.

АТ: Верно. За рубежом эта составляющая лучше отлажена. Им не так жалко тратить время на административные вопросы, потому что людей больше. Там выделяются группы, которые занимаются административными делами или обработкой всех полученных данных. У нас так пока не получается. Каждый наш грант сопряжен для научных сотрудников с большой нагрузкой в плане отчетности. При этом гранты Министерства образования отличаются тем, что требования к отчетам в них как будто жестче, чем к результатам работы. Это, конечно, странно выглядит.

БМ: А могут молодые ученые в вашей лаборатории самостоятельно получать гранты, занимаясь собственными разработками?

АТ: Разумеется. Как только человек закончил аспирантуру или каким-то иным образом защитил диссертацию, он считается самостоятельным и обретает свободу. Даже если это пока только студент, но пришел с собственной идеей, никто препятствовать не будет. Я поддерживаю инициативных ребят. Человек приходит и говорит: «Я хочу заняться этим». Я говорю: «Вау, как здорово, этим же никто никогда не занимался. Давай, конечно». Пока что такого рода инициативы не дали ярких плодов, но случаи такие были. И сейчас один есть.

БМ: А за рубеж от вас уезжают?

АТ: Я сам очень много работал в Германии, и до сих пор у нас с Германией остаются тесные связи, насколько это возможно. Раньше фактически была совместная если не лаборатория, то научная группа, которая базировалась в Геттингене. У нас было даже финансирование на поддержку этих межинститутских связей от фонда Гумбольдта, и мы сделали очень крутой совместный проект, который закончился публикациями в нескольких топовых журналах. Некоторые мои ученики переехали в Германию и работают там.

БМ: А новые контакты налаживаете?

АТ: От контактов никто никогда не отказывался. Но сейчас наши зарубежные партнеры зачастую ждут, что мы принесем им деньги на исследования, а не наоборот. У нас денег, к сожалению, не хватает. И все равно совместные работы есть. Благодаря грантам от Министерства образования мы сотрудничаем с Филиппинами, с Джибути — есть такая маленькая и очень жаркая страна в Восточной Африке. Там почти никто ничего не исследовал, при этом там экстремальные условия, имитирующие печальное, хотя и не очень вероятное, будущее, когда потепление климата достигнет своего апокалиптического размаха. Когда все станет совсем плохо, все высохнет и будет очень жарко. Тогда Джибути будет везде. В этом смысле там очень интересно работать. Наши ребята туда ездили и продолжают. Нас там очень ждут.

Увидеть проблему и довести ее до публикации

БМ: Дайте какое-нибудь напутствие для молодых ученых, которые хотят организовать свою собственную супер-лабораторию. Есть какие-то секреты или принципы? Как делать так, чтобы все сложилось?

АТ: Я боюсь давать такие советы по двум причинам. Во-первых, потому что сейчас время в России плохое для этого, и мы не можем на это повлиять. Понимаете, очень важный компонент становления передовой науки — это вовлеченность в мировое научное сообщество. Национальной мировой науки, скорее всего, создать не получится, а вовлеченность в мировую для нас сейчас сильно затруднена. И это, конечно, очень мешает. А во-вторых, я не хочу давать персональных советов, так как сам руковожу лабораторией, которую собирал не я. Мне достались под управление великие люди — ученые мирового уровня, и это не моя заслуга. Я пытаюсь продолжать руководство в том же духе, как это делали мои предшественники. Конечно, та группа, за которую я отвечаю, работает хорошо. В том числе благодаря нашим связям с Германией, Китаем, Вьетнамом. Но прямо сказать о каком-то волшебном рецепте успеха тут нельзя.

Скажу, пожалуй, что надо очень много читать. Читать и быть в контексте — это довольно трудно. И дело даже не столько в объеме чтения, сколько в понимании того, что происходит в науке, где основные тренды и что может выстрелить. Опять же, это должно делаться не ради амбиций, а ради того, чтобы прорвать существующие теоретические рамки. Ты видишь, что есть лакуна, и она мешает двигаться дальше. Значит, тут и надо работать.

БМ: А что насчет советов по тайм-менеджменту? Вы и завлаб, и замдиректора, и редактор журнала, и куратор биостанции (рис. 6). Как вы все успеваете?

АТ: Ничего не успеваю, поэтому хочу перестать быть заместителем директора, чтобы оставалось больше времени на науку. Мой основной вклад — это выдумать что-то, понять, что необходимо развивать и исследовать. А дальше уже дело рук моих сотрудников. Сам я руками уже сто лет не работаю.

БМ: Вы скучаете по тем временам, когда работали руками?

АТ: Да, конечно. Я очень долгие годы каждое утро приезжал на ул. Вавилова, 34 и загружал пробы в прибор. Я уже был доктором наук и даже завлабом, но все равно я это делал руками. Потом это стало невозможно, и степень доверия к результатам у меня сразу стала меньше. Сейчас я уже привык, у меня работу приняли чудесные ребята. Ведь главная задача руководителя, который растит молодых ученых, это сделать так, чтобы каждый подопечный превратился в профессионала. А это огромный комплекс знаний и навыков. Поэтому надо, чтобы молодые люди проходили весь цикл: работали руками, анализировали результаты, писали статьи. Наверное, это и есть основной совет. Чтобы все успевать, нужно растить профессионалов и делегировать им часть своей работы.

Однажды я беседовал со своим коллегой из Геттингена — профессором Штефаном Шоем — и спросил у него, что для него значит быть состоявшимся ученым. Он мне ответил так: «Состоявшийся ученый — это человек, который способен увидеть проблему, разработать ее и довести дело до публикации». Я очень хорошо запомнил его слова, поскольку был учеником русской научной школы и ожидал услышать вместо слова «публикация» слово «решение». Но теперь я согласен, что проблему в науке важно поставить, но не обязательно ее решать самому, особенно если это может занять много времени. А вот поставлена проблема должна быть, и для этого нужна публикация. Это непременный этап для расширения теоретических рамок. Статья нужна, чтобы ее кто-то прочитал и продолжил ваши исследования. Чтобы сумма знаний увеличилась. И статья должна быть корректной, то есть нужно быть уверенным, что она не содержит ошибки. По крайней мере, нужно к этому стремиться.

Литература

1. I.V. Sotnikov, D.D. Vinogradov, Trung Duc Nguyen, A.V. Tiunov. (2026). An interregional assessment reveals a link between activity of earthworms and soil bioturbation. Soil Biology and Biochemistry. 221, 110231;
2. Mark A. Anthony, S. Franz Bender, Marcel G. A. van der Heijden. (2023). Enumerating soil biodiversity. Proc. Natl. Acad. Sci. U.S.A.. 120;
3. 12 методов в картинках: протеомика;
4. Anton M. Potapov, Alexei V. Tiunov, Stefan Scheu. (2019). Uncovering trophic positions and food resources of soil animals using bulk natural stable isotope composition. Biological Reviews. 94, 37-59;
5. Anton M. Potapov, Irina Semenyuk, Sarah L. Bluhm, Valentyna Krashevska, Alexey Kudrin, et. al.. (2026). Energy and biomass distribution in soil food webs of temperate and tropical forests. Nat Commun. 17.