Биология в России: люди и открытия

Обычно, когда говорят о научных открытиях, особенно в биологии, имеют в виду хорошо финансируемые научные учреждения «первого мира», а о России если и вспоминают, то лишь в свете лучей былой славы. Переломим же этот тренд и расскажем, что не перевелись еще науки о жизни на земле русской! С патриотизмом в душе в хорошем смысле этого слова, в этом спецпроекте поговорим с нашими современниками — исследователями из России, изучающими основы жизни: от молекулярных биологов до зоологов и ботаников. Здесь вас ждет серия интервью — как текстовых, так и в форме научно-популярных фильмов, образующих серию «Суперлаба».

---

Спецпроект реализуется при поддержке Министерства науки и высшего образования Российской Федерации в рамках инициативы «Десятилетие науки и технологий».

Партнер спецпроекта — компания BioinnLabs.

---

Министерство образования России активно содействует популяризации науки, поддерживает молодых исследователей и формирует передовую инфраструктуру для отечественных институтов и университетов.

«Десятилетие науки и технологий» — это масштабная государственная инициатива в России, проводимая с 2022 по 2031 год. Проект включает в себя комплекс инициатив, проектов и мероприятий. Все они направлены на усиление роли науки и технологий в решении важнейших задач развития общества и страны.

Компания BioinnLabs обеспечивает научно-исследовательские лаборатории высококачественными реагентами собственного производства и передовым оборудованием для биотехнологических и медицинских задач.

Евгений Александрович Ваганов — известный советский и российский эколог, биофизик и дендролог, академик РАН (с 1997 года). В 1971 году он окончил физический факультет Красноярского государственного университета по специальности «Биофизика» и начал свой путь в Институте физики им. Л. В. Киренского СО РАН. Вскоре молодой исследователь увлекся анализом древесных колец и в 1984 году защитил докторскую диссертацию, посвященную изучению сезонного роста организмов. С 1994 по 2006 год Евгений Александрович возглавлял Институт леса им. В. Н. Сукачева СО РАН, превратив его в один из ключевых мировых центров дендроклиматологии.

Ваганов внес фундаментальный вклад в мировую науку, разработав совместно с коллегой имитационную модель роста деревьев (модель Ваганова—Шашкина), ставшую международным стандартом в дендрохронологии. Он участвовал в масштабных международных проектах, включая создание уникальной научной климатической обсерватории ZOTTO в таежной зоне Сибири. В 2006 году Ваганов возглавил созданный Сибирский федеральный университет (СФУ) в качестве его первого ректора, а с 2017 года продолжает координировать развитие вуза и подготовку новых поколений ученых на посту его научного руководителя.

Об уникальном пути в науке, особенностях работы дендрохронологов и многом другом мы (БМ) и поговорили с Евгением Александровичем Вагановым (ЕВ).

Как биофизики вывели сибирскую дендрохронологическую школу на мировой уровень

БМ: Евгений Александрович, вы хотели заниматься наукой с детства?

ЕВ: Да нет, конечно, что вы. Сначала я хотел быть милиционером. Мой отец хотел, чтобы я был строителем. Поначалу очень расстраивался, когда я пошел в университет. Университет тогда означал преподавательскую или научную деятельность. Выбора большого не было. Во-первых, университет был небольшой, он формировался как филиал Новосибирского университета. Моя тетя работала в Институте физики, и вот она посоветовала, — поступай на биофизику. Говорила, что будет больше шансов найти область, где ты можешь быть полезен.

БМ: А в какой момент дендрохронология появилась в этой истории?

ЕВ: Это меня подтолкнул учитель, академик Иван Александрович Терсков, он тогда был директором Института физики. Назначили его после Леонида Васильевича Киренского как единственного члена Академии наук, который был тогда в институте. После одного из ученых советов в Новосибирске он загорелся идеей построить прибор, который бы считывал и записывал годичные кольца. Он тогда был увлечен биологическим возрастом, возможностью описать количественный рост биологических объектов и прочее. Сделали оптический прибор, который позволял записывать отраженный сигнал от зачищенной поверхности образцов древесных срезов. Нужно было разобраться, что он пишет, это поручили мне, я подвернулся под руку — был дипломником. Я разбирался, разбирался и попал в дендрохронологию. Той работе в итоге была посвящена моя кандидатская диссертация, мы тогда и книжку издали маленькую — как расширенную версию кандидатской. Она довольно быстро после защиты вышла.

БМ: И пошло-поехало…

ЕВ: Да, мы оказались в новой струе. Параллельно изучением структуры годичных колец занимался профессор Фриц Ханс Швейнгрубер в Швейцарском федеральном научно-исследовательском институте леса, снега и ландшафта. Потом он стал нашим другом и коллегой, много раз приезжал, любил у нас бывать и работать. Он использовал другой физический принцип — измерял распределение плотности внутри годичных колец. В итоге оказалось, что отраженный сигнал, которым занимались мы, и плотность довольно-таки неплохо совпадали. У меня тогда вышла статья по теме исследования в Известиях сибирского отделения РАН, тогда выходила такая биологическая серия. А потом иллюстрации из этой статьи я увидел в книге об основах дендроклиматологии, которую издал профессор Швейнгрубер в 1983 году. Это было приятно, тем более это было в преддверии защиты моей докторской (1984 г.). В докторской работе основными объектами были древесные кольца и чешуя у рыб. Это, кстати, тоже хороший индикатор, мы в эту тему углубились, а потом через чешую вернулись к годичным кольцам деревьев. И там уже попытались разобраться с деталями анатомической структуры, сделали новый прибор, нас накрыла вторая волна. Мы пошли дальше, занялись моделированием роста, расширили спектр задач. И это было весьма кстати, потом выяснилось, что мы шли, как говорят на скачках, голова к голове с двумя ведущими в мире лабораториями — со Швейцарским федеральным научно-исследовательским институтом леса, снега и ландшафта и Лабораторией исследования годичных колец (Laboratory of Tree-Ring Research) в Аризонском университете. Там начинали работать все короли дендрохронологии: ее основатель Эндрю Элликотт Дуглас, Эдмунд Шульман, Гарольд К. Фриттс [1]. Последний тоже занимался моделированием, но больше как биолог со статистическим подходом. Мы это делали как биофизики и оказались впереди.

Степан Григорьевич Шиятов нас в свое время удивил, в 55 лет заговорил на английском. Он хотел, чтобы мы знали о том, что делают коллеги за рубежом, много читал, переводил, публиковал прекрасные обзоры. И когда в 1987 году в Иркутске мы собирали совещание, мы знали, кого нужно позвать из других стран. Мы тогда пригласили самую верхушку, которая задавала тон в дендрохронологии — это заслуга Шиятова. Он впервые попал туда с нашими материалами, и они произвели большое впечатление, потому что такого четкого сигнала на температуру больше нигде не получали, даже в тех же широтах в Канаде. У нас лиственница как термометр работает. Они увидели это и схватились за возможность изучить такие данные, а потом еще узнали про нашу модель (речь о модели Ваганова—Шашкина, о которой пойдет речь позже — прим. ред.), доклад делал Александр Шашкин. После этого Фриттс сказал, что нам нужно обязательно отправиться в Америку и поработать вместе с ними.

БМ: Так началось международное сотрудничество?

ЕВ: Да. Это была самая длительная командировка в США, в 1988 году мы полетели на три месяца. Мы привезли модель, Фриттсу очень хотелось проверить эту модель на его материале, а он был непростой. Там кольца содержали иногда 1–2 ложных кольца, то есть были периоды засухи, рост приостанавливался, а потом продолжался. Наша модель классно сработала, и мы быстро написали статью, она вышла в 1991 году. После Фриттса директором лаборатории исследования годичных колец стал профессор Малколм Хьюз, который тоже приезжал к нам много раз и стал нашим другом.

БМ: Были ли еще лаборатории, с которыми вы тогда тесно сотрудничали?

ЕВ: Да, еще была лаборатория в Колумбийском университете. Но мы больше работали с Аризонской и лабораторией в Цюрихе. У них был широкий спектр работы, там были и экспериментальные работы с древесными растениями. В США больше фокусировались на анализе взаимосвязи колец с климатом, с гидрологией, например, изучали такие климатические феномены, как Эль-Ниньо.

БМ: А сейчас продолжается это сотрудничество?

ЕВ: Продолжается, но уже не в такой степени. Cейчас визу получить непросто. Да и их [коллег] тоже иногда лишний раз не станешь напрягать, чтобы они приехали. Но контакт поддерживаем. У нас сейчас более тесно развивается сотрудничество с китайцами и с индийцами.

«Мы всегда зрим в корень»: о фундаментальном вкладе в развитие дендрохронологии

БМ: Сибирская дендрохронологическая школа известна в своей области по всему миру. Расскажите, что способствовало такому успеху? Какой основной вклад в науку вам удалось сделать?

ЕВ: Было несколько таких важных публикаций, которые как-то ставили нас вровень, а где-то даже и выше других исследовательских групп, которые работали тогда в этой области. Первую работу мы сделали со Степаном Григорьевичем Шиятовым и Валерием Семеновичем Мазепой, была издана книга на русском языке — «Дендроклиматические исследования в Урало-Сибирской Субарктике» [3].

БМ: Что предшествовало этой книге?

ЕВ: В 1991 году профессор Швейнгрубер обратился к Александру Сергеевичу Исаеву, он тогда был у нас в стране «лесным маршалом». Швейнгрубер попросил посодействовать сбору материала в лесотундре и северной тайге для того, чтобы получить очень четкий температурный сигнал, потому что на севере произрастают леса, чей рост всегда лимитирован температурой. Поскольку речь шла о годичных кольцах, Исаев направил его к Степану Григорьевичу Шиятову, Степан Григорьевич собрал группу, в том числе нас. Швейнгрубер получил финансирование для вертолетных экспедиций от Урала до Дальнего Востока; так в течение 1991 и 1992 года мы собирали материал. Садились, крутили, потом снова взлетали, искали место, садились и так по кругу. Накрутили тогда образцов очень много и начали работать. У Швейнгрубера была задача — получить данные по плотности годичных колец, это занимало больше времени. Мы сосредоточились на сборе данных по хронологии прироста, то есть нас интересовала ширина колец, такая работа шла быстрее. Те данные и вошли в основу книги. Мы тогда приглашали Швейнгрубера в соавторы, но он отказался. Говорил, что это наши данные. Плюс книга вышла на русском языке и как будто не составляла им такую уж конкуренцию, но ею сильно заинтересовались, в том числе коллеги из других стран. В итоге полученные в ходе тех экспедиций данные оказались в Международном банке данных, это был мощный выход на международный уровень. Книгу цитировали свыше 500 раз.

БМ: Как развивалась история дальше?

ЕВ: Потом, в 1994 году меня избрали директором Института леса им. В. Н.Сукачёва. И как директор я вынужден был много времени заниматься поддержкой жизни института. Тогда было очень тяжело с финансами, нам помогли наши коллеги американцы. В 1992 году американцы выделили внушительное финансирование на сохранение лесов планеты. Один из директоров исследовательского института американской лесной службы решил, чтобы было бы здорово связаться с российскими учеными. Через Исаева он предложил проект на несколько лет, который включал обмен опытом. У нас появились деньги на оборудование. В течение нескольких лет я регулярно летал в Штаты, отчитывался, как идет работа. С начала 2000-х мы уже стали значимой фигурой в научных кругах, и с финансами стало полегче. Мы расширили спектр задач, начали заниматься изучением пожаров, вспышек вредителей, связью этих событий с урожайностью и многим другим.

БМ: Ваша работа способствовала тому, что данные по сибирским лесам дополнили и скорректировали мировые. И это стало возможным благодаря модели Ваганова–Шашкова. Расскажите, пожалуйста, что именно вы сделали? Каков был вклад этой модели в науку?

ЕВ: Вместе с Малколмом-Хьюзом и Александром Шашкиным мы написали книгу — Growth dynamics of conifer tree rings: images of past and future environments [4]. Эта книга посвящена нашим, условно говоря, успехам в области моделирования годичных колец на основании изменений климата или климатических факторов. Там подробно описана наша модель. Вот она оказалась востребованной и помогла многим определиться с тем, как подходить к моделированию. Когда мы делали с Сашей эту модель, то мы поставили перед собой несколько обязательных условий. Во-первых, модель должна быть простая, понятная. Следующий важный критерий — проверяемость. Дальше используемые параметры должны были иметь какой-то биологический (или экологический) смысл. И все это удалось. В поддержку книги вышли две статьи, они стали своего рода рекламой нашей модели [5], [6]. На самом деле, модель мы представили еще в начале нулевых, но известность она получила, когда вышла книга с дополнениями Малколма Хьюза. Западная научная культура отличается от нашей. Если мы в первую очередь зрим в корень, то им еще надо обсосать детали.

БМ: Расскажите о самой запоминающейся экспедиции.

ЕВ: Одной из самых удивительных для меня стала экспедиция на северо-восток Якутии. После этого я перестал верить в одинокие деревья, которые могут расти тысячелетиями. Сколько мы работали, самые старые деревья обязательно входят в состав массивов, даже пусть небольших, но они будут не одни. Если дерево растет одно, оно может внешне казаться толстым и старым, но так будет, пока вы не возьмете у него буровой образец. Возьмем ту же сосну Мафусаил в Сьерра-Неваде, это дерево-патриарх, ему больше 4500 лет, и оно часть массива.

БМ: Почему одинокое дерево не может так долго жить?

ЕВ: А просто вы не сможете проверить правильность возраста. В одном дереве никак, потому что вам нужно обязательно иметь все-таки какой-то минимум вокруг, чтобы восстановить процесс формирования колец. Ведь некоторые формируют кольца иначе, например, арча в горах Киргизии формирует до трех колец в год. Представляете, вы можете насчитать, что там три тысячи колец, а на самом деле это только одна тысяча лет. Степан Григорьевич Шиятов замучился, лет пять, наверное, собранные образцы из Киргизии по арче датировал. В конечном итоге получил хронологию и сказал, что больше не будет связываться. Когда он уже с лиственницей работал, его ученик Рашит Мигатович Хантемиров продолжил сборы по Уралу и в Предуралье. И сейчас мы имеем по этому району самую длительную хронологию в России — более 7000 лет. И это абсолютная хронология, где каждое годичное кольцо привязано к календарному году.

БМ: Расскажите, как происходит реконструкция тех лет, которые идут вглубь, раньше, чем росли изучаемые живые деревья.

ЕВ: Есть так называемый метод перекрестного датирования. Это один из самых принципиальных, важных методов в дендрохронологии. Если вы не освоили этот метод и не получаете эти данные за счет перекрестного датирования, то вы еще не дендрохронолог. А вот с этого начинается все. В сибирской дендрохронологической лаборатории Владимира Станиславовича Мыглана есть отличный датировщик — Захар Жарников, он датировал много исторического материала, и они получили длительные хронологии за счет перекрестного датирования. Кое-какие известные тогда даты строительства церквей, соборов были скорректированы за счет данных дендрохронологии. У этого много приложений. Я как-то был в гостях в швейцарской лаборатории в Лозанне. Там сотрудники развивают лабораторию за счет туризма. Фирмы, организующие туры, хотят знать точные даты исторических памятников по маршруту и приходят в эту лабораторию с заказом — уточнить, собственно, время. У них там каждый камень важен. Есть еще интересные варианты, когда используют дендрохронологию для того, чтобы подтвердить подлинность картин. Для этого изучают подрамники; если возраст подрамника не совпадает с известными данными того, когда картина была написана, то это уже повод усомниться в ее подлинности.

БМ: А что вообще даст по итогу такая реконструкция, кроме уточнения возраста построек и общих данных о климате прошлого?

ЕВ: В первую очередь, это сведения о длительных циклах по ведущим климатическим факторам. Для некоторых регионов такие сведения особенно важны, например, данные по циклам влажности для южных регионов. Длительные периоды осадков, температурные колебания. Например, 180 лет реконструкции могут показаться не такими важными для нас, мы столько не проживем, но с точки зрения длительных климатических моделей, их коррекции, которые можно потом экстраполировать на современный этап, это будет хорошей проверкой конкретной модели, в том числе нашей. И она ее пройдет. Я действительно считаю, что наша модель — очень хороший продукт. И он до сих пор востребован. Дело в том, что существует особенность имитационных моделей, ну или как они называются, процессных, — там нет ограничения обычных регрессионных моделей. Потому что труба, в которой работает регрессионная модель, задается теми отклонениями, где вы ее строите на определенном участке. Здесь же этого ограничения нет. Вы можете вводить туда данные с любыми вариациями, и все будет прекрасно работать.

БМ: Поговорим об одном из самых будоражащих сознание космических событий XX века. Что ваши работы 2004 года, по сути, первое системное доказательство того, что годичные кольца могут читать не только климат, но и ударные события. Какой, на ваш взгляд, самый важный вывод из этого исследования для науки?

ЕВ: Во-первых, удивительно, что в эпицентре сохранились несколько деревьев, которые пережили это событие. И в годичных кольцах зафиксировались две волны. Тепловая, из-за которой возникали ожоги, и механическая, приводящая к деформации клеток. Об этом и вышла тогда статья [10]. Чтобы делать выводы — упало тело или взорвалось в воздухе — нужно было объединять работы наши, физиков, других специалистов. Наших данных было объективно недостаточно, чтобы делать окончательный вывод. Это скорее была просто интересная работа, нежели важный вклад в науку.

О десяти днях пути под дождем и клее ПВА: внутренняя кухня дендрохронологов

БМ: Расскажите про лабораторию, которая сейчас продолжает исследования в области дендрохронологии.

ЕВ: Лаборатория уже не одна. Есть лаборатория, которую основали на мегагрант, она продолжает работать — лаборатория биогеохимии экосистем. Владимир Мыглан организовал свою сибирскую дендрохронологическую лабораторию. Арсак Пенья Альберто Хосе организовал молодежную лабораторию — лабораторию комплексных исследований динамики лесов Евразии, я ему помог ее возглавить, они занимаются преимущественно дендроклиматологией, у них лаборатория хорошо оснащена. Третью лабораторию дендроэкологии и экологического мониторинга в городе Абакан возглавляет моя ученица — Елена Анатольевна Бабушкина. Они широко работают, у них собраны сейчас самые длительные наблюдения за сезонным ростом, то есть с 2013 года они ведут наблюдения в одних и тех же древостоях, постоянно пополняют материал. Сейчас ни у кого в России нет такого материала, да и за рубежом, скорее всего, тоже. В Канаде пытаются делать длительные наблюдения, может, сейчас им это стало удаваться, но я публикаций не видел.

БМ: А каких специалистов сейчас не хватает? Хотелось бы, может, больше физиков или математиков?

ЕВ: Я надеюсь, что у нас появятся дополнительно те ребята, которые работают с дистанционными данными. Потому что сейчас есть направление в дендрохронологии очень интересное. Оно на стыке, как говорится, и лесной экологии, и решения тех проблем, которые связаны с аккумулированием углерода лесными экосистемами. Есть вот такие первичные процессы, которые можно будет сопоставлять. Например, дистанционные данные позволяют говорить о фотосинтезе, ведь годичные кольца — это то, что в процессе фотосинтеза попало в дерево и что оно аккумулировало там. Разница должна свидетельствовать о потерях в дыхании. Есть у нас специалисты, которые имеют длительный ряд наблюдений за дыханием почвы. Чем длительнее данные, тем больше возможности для того, чтобы понять механизмы, понять, кто там у нас в основном дышит. Микроорганизмы или мелкие корни, или ферменты, которые просто каким-то образом в подстилке, оказывается, разлагают органику.

БМ: Вот сейчас приходит к вам желающий работать, и вы смотрите, где не хватает рук, или как распределяются задачи в лаборатории?

ЕВ: Нет, у нас всегда есть некоторые варианты для того, чтобы предложить, чем заниматься, но есть и курс молодого бойца, он должен быть пройден. Все должны знать, как брать, как готовить образцы, как измерять, как затем датировать. Это должно быть обязательно. Иначе нет смысла потом работать. Так или иначе, начнете собирать свой материал и сразу же упретесь в проблемы, которые нужно решить.

БМ: Можете рассказать, с чего начинается путь образца?

ЕВ: Сначала мы строим план. Во-первых, что бы мы хотели исследовать? Или какую гипотезу проверить? Или какие реконструкции получить? Потом смотрим, что там есть на предполагаемой территории. Какие объекты могут быть? Выбираем места и объекты. И только после этого строится уже, собственно, маршрут для экспедиции. Иногда нужно идти пешком, например, в горы. Там на месте нужно немного походить, посмотреть, отобрать материал. Глазомером определить, что вот здесь, допустим можно отобрать видов десять, а там 5–6.

БМ: А как дерево выбирается?

ЕВ: Если у вас задача классическая — посмотреть климатический отклик, то, естественно, берутся в первую очередь хорошие, нормальные, неповрежденные деревья. Необязательно нужно выбирать самые толстые, лучше бы разные, чтобы был смешанный сигнал. Чтобы понять, каков климатический сигнал, его в первую очередь надо вычленить из всей изменчивости радиального прироста, который у каждого дерева свой уникальный. С одного места берут 25 образцов, это там, где считается, что будет хороший климатический сигнал. Если у вас он слабый, то тогда вы увеличиваете число деревьев.

БМ: Отлично, дерево выбрано, что делаете дальше? Как берете образец?

ЕВ: Мы используем бурав, раньше вручную брали, сейчас легко и быстро можно все это сделать с помощью оборудования типа электродрели. Вытаскиваем буровой образец и кладем в бумажный контейнер, он чуть больше диаметром, чем образец. Вставляешь в него образец, подписываешь. Как правило, лучше, чтобы образец высох в этом контейнере, так меньше вероятность, что его скрутит. После того, как он высох, клеим его на деревянный держатель с бороздкой, обматываем, чтобы его не повело. Используем чаще всего обычный клей ПВА. На торце будет видно, как идут волокна. После того, как все высохнет, снимаем оплетку и шлифуем поверхность. Чем тоньше шлифовальная бумага, тем лучше проявится анатомическая структура древесных колец. Американцы, после того как все наклеили, строят так называемые скелетные графики, потом их между собой сравнивают, чтобы получить датировку, выявить выпавшие кольца или какие-то двойные кольца, и так далее. Сейчас программные средства позволяют этот процесс упростить. Делаете измерения, сразу получаете набор значений прироста, сразу же кривая строится, зрительно вы смотрите: одна, вторая, третья, а потом вы можете использовать уже некоторые программные средства для того, чтобы провести первичную датировку. Потом идет окончательная проверка, когда весь массив измеренных годичных колец у всех деревьев есть, запускаете их вместе, программа выдает результат. Показывает, если есть пропущенные вами кольца, то вы смотрите еще раз, возвращаетесь к образцу, уточняете. Если да, то да, если нет, то выясняете, почему. Это процедура, которая позволяет избежать ошибок при определении, к какому календарному году относятся то или иное кольцо. После этого начинается работа с климатом и всем, чем угодно, в зависимости от ваших задач.

БМ: В какие труднодоступные районы вы ездили?

ЕВ: В экспедиции 1991–1992 годов, где мы добирались до мест сбора на вертолете. Садились, а там вокруг на 300 километров никого нет. Никаких людских поселений. Такие места хорошие. Туда и сейчас-то вряд ли кто-нибудь может добраться. А я бы с удовольствием еще раз съездил. Потом был случай, издатель Швейнгрубера захотел пролететь по самому северу, посмотреть сам те места, о которых писал автор. Был то ли 95-й, то ли 96-й год. Полетели мы с Шиятовым, еще Исаев, Мазепа. В Швейцарии в начале августа национальный праздник, и мы его отметили на берегу какого-то северного озера. Развели костер, швейцарцы тогда говорили, что костер должны собирать именно они. Хороший был вечер, правда, рыбы мы не поймали. Но практическая польза от поездки тоже была, безусловно.

Выше только Альпы и Китай: настоящее и будущее дендрохронологии в Сибири

БМ: Как сейчас себя чувствует российская дендрохронология?

ЕВ: Недавно у нас было большое совещание по призыву Шишова. Приехали коллеги из Китая, Белоруссии, Казахстана. Примечательным был рассказ о публикации 2025 года в нашем ведущем международном журнале (кстати, первого квартиля), который как раз отвечает на ваш вопрос. Там исследователи проанализировали количество публикаций в области по ключевым словам: они построили график, на котором показано, что с начала нового тысячелетия количество работ растет. Потом они ранжировали количество публикаций по цитируемости и по учреждениям, где трудятся их авторы. Первое место у Китайской Академии наук, второе занимает Швейцарский институт леса, снега и ландшафта, третье — у испанцев, четвертое — у самой знаменитой лаборатории в мире — лаборатории исследования годичных колец Аризонского Университета, а пятое — у Сибирского Федерального Университета. В России мы лидеры в области дендрохронологии, да и в мире, выходит, тоже в первых рядах.

БМ: Что сегодня кажется невозможным, но через двадцать лет станет обычной практикой?

ЕВ: Знаете, когда я только пришел в институт леса, считалось, что дендрохронология себя изживает. Но оказалось, что существует столько интересных задач, приложений для полученных данных. Сейчас активно изучаются пожары, вместе с данными по климату, плюс антропогенный фактор, там много интересного. Так что каждый новый интересный результат рождает дополнительные вопросы, на которые науке (и нам) нужно искать ответы.

Литература

1. Steven W. Leavitt, Edward R. Cook, Malcolm K. Hughes. (2019). Harold Clark Fritts 1928–2019. Tree-Ring Research. 75, 167;
2. Speer J. H. (2010). Fundamentals of tree-ring research. University of Arizona Press.;
3. Ваганов Е. А. Шиятов С.Г., Мазепа В.С. Дендроклиматические исследования в Урало-Сибирской Субарктике. Новосибирск: Изд. фирма СО РАН, 1996. — 246 с.;
4. Vaganov E. A., Hughes M. K., Shashkin A. V. Growth dynamics of conifer tree rings: images of past and future environments. Springer Berlin Heidelberg, 2006;
5. M. V. Skomarkova, E. A. Vaganov, M. Mund, A. Knohl, P. Linke, et. al.. (2006). Inter-annual and seasonal variability of radial growth, wood density and carbon isotope ratios in tree rings of beech (Fagus sylvatica) growing in Germany and Italy. Trees. 20, 571-586;
6. K. J. Anchukaitis, M. N. Evans, A. Kaplan, E. A. Vaganov, M. K. Hughes, et. al.. (2006). Forward modeling of regional scale tree‐ring patterns in the southeastern United States and the recent influence of summer drought. Geophysical Research Letters. 33;
7. Stephen E. Nash. (2002). Archaeological Tree-Ring Dating at the Millennium. Journal of Archaeological Research. 10, 243-275;
8. Douglass A. E. (1921). Dating our prehistoric ruins: how growth rings in trees aid in the establishing the relative ages of the ruined pueblos of the southwest. Natural history. 21, 27–30;
9. Elena A. Babushkina, Dina F. Zhirnova, Liliana V. Belokopytova, Ivan I. Tychkov, Eugene A. Vaganov, Konstantin V. Krutovsky. (2019). Response of Four Tree Species to Changing Climate in a Moisture-Limited Area of South Siberia. Forests. 10, 999;
10. Evgenii A. Vaganov, Malcolm K. Hughes, Pavel P. Silkin, Valery D. Nesvetailo. (2004). The Tunguska Event in 1908: Evidence from Tree-Ring Anatomy. Astrobiology. 4, 391-399;
11. Dieu Anh Tran, Christoph Gerbig, Christian Rödenbeck, Sönke Zaehle. (2024). Interannual variations in Siberian carbon uptake and carbon release period. Atmos. Chem. Phys.. 24, 8413-8440;
12. Dieu Anh Tran, Jordi Vilà-Guerau de Arellano, Ingrid T. Luijkx, Christoph Gerbig, Michał Gałkowski, et. al.. (2025). Increasing diurnal and seasonal amplitude of atmospheric methane mole fraction in Central Siberia between 2010–2021. Atmos. Chem. Phys.. 25, 16553-16588.