Биология в России: люди и открытия

Обычно, когда говорят о научных открытиях, особенно в биологии, имеют в виду хорошо финансируемые научные учреждения «первого мира», а о России если и вспоминают, то лишь в свете лучей былой славы. Переломим же этот тренд и расскажем, что не перевелись еще науки о жизни на земле русской! С патриотизмом в душе в хорошем смысле этого слова, в этом спецпроекте поговорим с нашими современниками — исследователями из России, изучающими основы жизни: от молекулярных биологов до зоологов и ботаников. Здесь вас ждет серия интервью — как текстовых, так и в форме научно-популярных фильмов, образующих серию «Суперлаба».

---

Спецпроект реализуется при поддержке Министерства науки и высшего образования Российской Федерации в рамках инициативы «Десятилетие науки и технологий».

Партнер спецпроекта — компания BioinnLabs.

---

Министерство образования России активно содействует популяризации науки, поддерживает молодых исследователей и формирует передовую инфраструктуру для отечественных институтов и университетов.

«Десятилетие науки и технологий» — это масштабная государственная инициатива в России, проводимая с 2022 по 2031 год. Проект включает в себя комплекс инициатив, проектов и мероприятий. Все они направлены на усиление роли науки и технологий в решении важнейших задач развития общества и страны.

Компания BioinnLabs обеспечивает научно-исследовательские лаборатории высококачественными реагентами собственного производства и передовым оборудованием для биотехнологических и медицинских задач.

Денис Александрович Бабков — доктор фармацевтических наук, профессор кафедры фармакологии и биоинформатики Волгоградского государственного медицинского университета (ВолгГМУ), директор Научного центра инновационных лекарственных средств с опытно-промышленным производством и проректор по научной деятельности ВолгГМУ. Денис Бабков — один из ярких молодых российских ученых в области медицинской химии и фармакологии метаболических заболеваний, сочетающий фундаментальные исследования с управлением крупным научным центром.

В 2012 году Денис Бабков окончил ВолгГМУ по специальности «Фармация» с отличием, а в 2015 году защитил кандидатскую диссертацию по молекулярной биологии на тему синтеза и антивирусной активности новых производных урацила. В 2023 году он защитил докторскую диссертацию, посвященную мишень-ориентированному поиску антидиабетических соединений и стал самым молодым доктором наук в истории волгоградской науки.

Работа Дениса Бабкова строится вокруг концепции полифармакологической терапии сахарного диабета 2 типа и ассоциированных с ним заболеваний — подхода к поиску молекул, которые одновременно снижают инсулинорезистентность, защищают β-клетки поджелудочной железы, подавляют системное воспаление и нормализуют углеводный и жировой обмен. Для этого он разработал оригинальную систему мишень-ориентированного поиска, которая объединяет биоинформатику, хемоинформатику, молекулярное моделирование и экспериментальную фармакологию.

Сегодня мы (БМ) поговорим с Денисом Бабковым (ДБ) о его научном пути, начавшемся с синтеза противовирусных веществ и в итоге приведшем ученого к разработке регуляторов воспаления и старения, а также об устройстве НЦИЛС и, конечно же, лекарствах, которые уже дошли до клинических испытаний!

Наука как призвание

БМ: Денис, здравствуйте! Спасибо, что согласились на интервью. Я знаю, что вы очень занятой человек: директор НЦИЛС, проректор по науке, еще и преподаете. Как вы вообще все это успеваете: наука, управление, семья? Есть ли у вас какой-то рецепт тайм-менеджмента?

ДБ: Добрый день! Все рецепты уже давно придуманы, на самом деле. Главное — приоритизация. Выделять то, на чем нужно сфокусироваться, и не делать две-три вещи одновременно. Это, наверное, самый главный секрет, который позволяет все успеть, не устать и не выгореть. Сосредоточился на одной задаче, закрыл ее — и только потом переходишь к следующей. Не всегда это, конечно, возможно, потому что постоянно куча входящих, особенно когда на тебя завязано много людей. Но к этому нужно стремиться.

БМ: Вы, как и многие ученые, наверное, не считаете занятие наукой «работой» в обычном смысле этого слова? Скорее, видите в этом призвание?

ДБ: Да, наверное. Научная работа как процесс поиска и получения новых знаний — это сложно назвать работой. Она, конечно, связана и с документальными аспектами: написанием отчетов, статей, добычей финансирования, закупкой расходников. Но сам научный поиск — это действительно должно быть призванием. В этом случае ты не так устаешь, ты считаешь это наградой. Я помню, когда я на третьем курсе только начал заниматься наукой, в научном кружке на кафедре фармацевтической химии. Что я делал? Приходил после занятий, мне давали простые поручения: помыть посуду, отфильтровать, взвесить. В отрыве от научного процесса, конечно, кажется: скучно, зачем этим заниматься в свободное время? Но мне это так нравилось, что я думал: «Как здорово! Меня допускают, я делаю такие вещи, еще и бесплатно. Классно!». И, в принципе, так оно и остается.

БМ: То есть это был ваш первый шаг в науку?

ДБ: По сути, да.

БМ: А был ли кто-то, кто направлял на самых ранних этапах? Может, был человек, который сказал: «Денис Александрович, идите в науку, у вас все получится»?

ДБ: Нет, конечно. Но если такой человек будет, он соврет вам, потому что никто не гарантирует, что у тебя все получится. Наука непредсказуема. У меня это было с самого детства, какое-то внутреннее стремление. Я помню, еще в начальной школе я раздобыл... У нас была большая библиотека дома благодаря моему деду. Там были учебники по химии для техникумов. Я зачитывался ими, а потом «мучил» родителей — рассказывал про электронные орбитали, элементы. Они меня терпеливо слушали. Теперь у меня свои дети, и я понимаю, что это было не так просто, наверное.

От вирусов — к метаболизму!

БМ: Ну а теперь — от личного к научному пути. Я изучал ваши работы, и там видна очень интересная эволюция: вы начинали с противовирусных соединений, с урацилов, искали ингибиторы ВИЧ, гепатита С, цитомегаловируса. Сейчас вы занимаетесь диабетом и воспалением. Расскажите, как произошел этот поворот?

ДБ: Если совсем коротко — просто так сложилась жизнь. Но когда оглядываешься назад, понимаешь, что ничего случайного или лишнего не было. На самом деле, это даже не поворот получился, а, скорее, кольцо. Потому что мы начинали с одной команды под одним научным руководством, когда занимались поиском и синтезом противовирусных соединений. Потом я пришел в команду, которая занималась диабетом. Это был не мой выбор, у меня не было опции выбирать, чем заниматься. Просто там были ресурсы, там было свое видение. А теперь мы рассматриваем диабет шире — как системное воспаление, связанное со старением. И, что интересно, как оказалось (ну, не мы поняли, а научное сообщество в целом), те же вирусы, в частности, ретровирусы, тоже связаны со старением. То есть если мы ингибируем вирусные обратные транскриптазы, это, кроме прямого противовирусного эффекта, обладает еще и геропротективным действием. Круг замкнулся — довольно интересно получилось.

БМ: То есть это был не разрыв, а переход к более концептуальным механизмам?

ДБ: Да. И кроме того, я в процессе работы менял свой профиль. По образованию я провизор, в науке начинал как химик-синтетик, затем перешел в фармакологию и биологию. И это очень хорошо, потому что позволяет на любую проблему взглянуть комплексно. Биолог часто не понимает, какие химические соединения можно сделать; химик не понимает, насколько вообще вероятно сделать из его молекулы лекарство, а не просто «синтезированное вещество». А когда ты поработал во всех областях, то уже гораздо более комплексно оцениваешь проблемы. Теперь у меня есть еще и опыт административной работы — я погрузился в проектное управление, регуляторику, в то, как изобретения выводить в практическую плоскость. Это еще более сложно, но по-своему интересно.

БМ: То есть так получилось, что тема нашла вас, а не вы тему?

ДБ: На самом деле, любая научная тема достаточно интересна, если в ней достаточно разбираться. Если есть желание, найдешь свою тему, найдешь что-то интересное.

БМ: Вы упомянули старение как следствие системного воспаления — инфламэйджинг. Расскажите, как вы пришли к этой идее? Это было озарение, случайность или результат долгих экспериментов?

ДБ: Опять же, в науке нет слова «я» — это всегда общий научный процесс, и ко многим вещам многие группы приходят независимо друг от друга. Концепция инфламэйджинга зародилась еще в начале 2000-х, в частности, итальянский ученый Клаудио Франчески считается одним из основоположников. Я в то время еще был студентом, не имел к этому никакого отношения. Но когда мы занимались поиском средств лечения диабета, оказалось, что патогенетические каскады, которые запускают порочную связь между ожирением, гипергликемией и инсулинорезистентностью, всегда сопровождаются системным воспалением (рис. 1).

Когда мы стали изучать проблему шире, оказалось, что системное воспаление — это не только диабет; это нейродегенерация, сердечно-сосудистые заболевания, остеопороз, остеоартрит и так далее. Все эти заболевания, по сути, связаны со старением. Таким образом, мы органично вышли на более широкую область от более узкой. И это, на самом деле, хороший совет для исследователей: нужно заниматься той проблемой, которая наиболее актуальна и может дать наибольший практический выход!

БМ: Одна из центральных идей вашей работы — это полифармакология: одна молекула, которая воздействует сразу на несколько мишеней. Это звучит красиво, но с точки зрения разработки лекарств может быть сложнее, чем создать селективный ингибитор. Почему вы пошли по этому пути?

ДБ: На самом деле, любое лекарственное средство, кроме, наверное, моноклональных антител, которые сугубо специфичны по дизайну, влияет на несколько мишеней. Малые молекулы всегда влияют на несколько механизмов — это скорее неизбежность. Задача в том, чтобы эти сочетанные механизмы были взаимодополняющими и не приводили к токсичности, нежелательным реакциям. Сказать, что проще, а что сложнее, трудно: если нужно создать молекулу, которая действует на несколько мишеней одновременно, совместить в ней два фармакофора — это очень сложно. Но и создать молекулу, которая влияет только на одну мишень, тоже очень сложно. Поэтому мы в том ограниченном пространстве поиска, которое нам доступно, просто выстраиваем дизайн экспериментов так, чтобы выявить молекулы, которые сочетают нужные свойства и не обладают ненужными.

БМ: В докторской диссертации вы валидизировали четыре мишени — белки-регуляторы метаболизма: GSK3β, AMPK, PTP1B и GCK. Почему выбор пал именно на них? Это были самые перспективные мишени, или они лучше всего подходили под ваш подход полифармакологии?

ДБ: В развитии сахарного диабета, метаболического синдрома, ожирения участвуют тысячи мишеней, и сказать, что именно эти четыре — самые перспективные, мы не можем. Мы, как и другие научные группы, пробуем разные пути. Мы выбрали эти, кто-то выбрал другие, и каждый из нас продвигается в своем направлении наощупь, пробует, что работает, что нет. Именно эти мишени мы выбрали, исходя из соображений, что они задействованы в разных метаболических нарушениях — и в воспалении, и в диабете, и даже имеют косвенную противоопухолевую активность. И, кроме того, здесь важно было повысить шанс, что мы найдем молекулы, которые их регулируют. А это уже зависит от химиков, с которыми мы сотрудничаем. Мы провели большую работу, проанализировав те хемотипы, которые доступны в российском химическом научном сообществе. И по прогнозам смогли оценить, что, скорее всего, для этих мишеней мы способны найти эффективно действующие соединения. К счастью, так в реальности и получилось (рис. 2).

БМ: Вы сказали про тысячи мишеней. И примечательно, что в ваших работах есть и природные соединения. Это осознанная стратегия — работать не только с синтетическими молекулами, но и с природными структурами? Чем природные молекулы так «круты»?

ДБ: Природные соединения интересны тем, что они очень разнообразны по структуре — это продукты вторичного метаболизма растений, и они уже по своей природе обладают структурными особенностями, которые позволяют им связываться со многими мишенями. В частности, мы работали с тритерпеноидами — это крайне богатый по биологической активности класс соединений, среди них уже давно известны молекулы с антидиабетической, противовоспалительной активностью. Было логично попробовать найти что-то подходящее и для наших задач. Есть расхожее мнение, что природные соединения безопасны — это, конечно, не так, потому что есть множество природных ядов, которые прекрасно нарушают метаболизм, а не лечат человека. Дело не в безопасности, дело именно в богатстве и разнообразии этих структур.

Молекулы против воспаления (и не только!)

БМ: Когда вы начинали работу над докторской диссертацией, поиск малых молекул — ингибиторов ферментов — был магистральным путем. Но за последние 5–7 лет мир буквально взорвали пептидные инкретиновые препараты. Причем самые громкие результаты — по снижению веса и кардиопротекции — пришли как раз в 2021–2023 годах, то есть в тот самый момент, когда вы защищали докторскую. Как этот прорыв в фармакологии повлиял на вашу научную стратегию? Это демотивировало, или вы увидели новые точки для синергии ?

На «Биомолекуле» есть спецпроект, посвященный препаратам-агонистам инкретиновых гормонов. Там мы подробно разбираем основные риски и пользу применения самых современных средств этого класса.

ДБ: Все это можно реализовать через активацию инкретиновой системы. Просто они — разработчики агонистов ГПП-1 — выбрали путь модуляции самих рецепторов ГПП-1 белковыми препаратами. Мы выбрали путь малых молекул, которые влияют на сигнальные пути, идущие от этих рецепторов. Здесь нет противоречия — это просто две дороги, ведущие к одной цели. К тому же, пептидные препараты дороже в производстве, сложнее в контроле качества и, в конечном счете, менее доступны для пациентов. А для здравоохранения в широком смысле, и для российского в частности, важно, чтобы инновации были рабочими и доступными, с хорошим соотношением цены и ожидаемого эффекта. У малых молекул это соотношение, как правило, гораздо лучше.

БМ: Тогда давайте как раз поговорим про конкретные малые молекулы. Какая из тех, с которыми вы сейчас работаете, кажется вам самой перспективной и ближе всего к тому, чтобы стать реальным лекарственным средством?

ДБ: Пока сложно сказать. Потому что те молекулы, которые мы уже разработали и опубликовали, — это, в общем-то, proof-of-concept, подтверждение концепции. Что в принципе модуляция этих сигнальных путей работает, она позволяет бороться с ожирением. Например, животные, получавшие высокожировой корм (40% калорий в виде жира), без наших молекул набирали вес и превращались в довольно толстенькие шарики. А те, кто получал соединения, наоборот, были в хорошей форме: у них росла мышечная, а не жировая ткань. Это, конечно, всех радует, когда я об этом рассказываю. Но пока говорить о том, какая из этих молекул ближе к препарату, мы не можем, потому что нужны обширные исследования безопасности, доклинические испытания. Это требует отдельных ресурсов, и мы сейчас в их поиске.

БМ: А что можно назвать самым неожиданным в этих результатах для вас? Все сработало, как надо? Или был какой-то результат, который заставил особенно порадоваться, задуматься или, наоборот, расстроил?

ДБ: Неожиданным был, пожалуй, случай с активаторами глюкокиназы — одной из ветвей нашего проекта. Мы, конечно, всегда надеемся, ставя эксперимент, что гипотеза подтвердится, и мы получим ожидаемое. Но всегда есть скепсис: на любом этапе — при переходе от фермента к клетке, от клетки к животному — может оказаться, что ничего не работает. Здесь же мы перешли на животных, и оказалось, что это прекрасно работает. Это было удивительно. Например, мы показали, что введение наших новых соединений не просто нормализует состояние у мышей с гипергликемией, но и ведет к образованию новых β-клеток островков Лангерганса поджелудочной железы. А это вообще святой Грааль эндокринологии. Потому что, если у человека диабет первого типа или запущенный диабет второго типа, у него остается примерно 10% своих бета-клеток, вырабатывающих инсулин. И способа их восполнить, кроме пересадки (это экспериментальные процедуры с донорскими клетками), нет. А в этих молекулах оказалось, что такой эффект есть. Этот эффект был известен из литературы, но, когда ты видишь это своими глазами на фотографиях препаратов — это совсем другие ощущения.

БМ: В последних работах вы все больше говорите про воспаление — NLRP3-инфламмасому. Это отдельная история или часть той же логики?

ДБ: Это продолжение той же работы. Если модуляторы киназ обладают противовоспалительной активностью, то инфламмасома NLRP3 — это как раз клеточный хаб, куда все сигналы, твердящие о воспалении, сходятся. И было логично перейти от воздействия на эти механизмы к, собственно, центру воспаления и попробовать подействовать напрямую на него. Это направление очень хорошо обосновано теоретически, и оно очень интересует современную бигфарму, потому что такие препараты, обладают огромным потенциалом. Это и лечение сахарного диабета, и болезни Альцгеймера, Паркинсона, депрессии, остеоартрита, саркопении, катаракты. Практически все, что настигает человека в достаточно зрелом возрасте, можно как минимум замедлить, а может быть, даже остановить.

БМ: В вашей работе с диптерокарполом вы показывали, что соединение подавляет активацию инфламмасомы в макрофагах и даже защищает нейроны. Это была проверка на модели нейровоспаления?

ДБ: Да, так мы и делали. На срезах гиппокампа крыс мы индуцировали воспаление стимулами, активирующими NLRP3. И оказалось, что такие молекулы защищают нейроны от гибели.

БМ: То есть это как раз тот самый инфламэйжджинг?

ДБ: По сути, да. Широкий спектр возраст-ассоциированных заболеваний. Мы уже говорили про болезнь Альцгеймера, но это далеко не все. В принципе, любые нейродегенеративные заболевания, любые метаболические нарушения — от ожирения до диабета, сердечно-сосудистые заболевания, ИБС и гипертоническая болезнь. Словом, любые процессы, которые обостряются с возрастом, всегда сопровождаются системным воспалением — или, иными словами, инфламэйджингом.

Научный центр, команда и региональная наука

БМ: Звучит масштабно. Для такой широкой стратегии нужна серьезная инфраструктура. Расскажите про НЦИЛС — как он устроен, кто ваша команда, как вы строите работу и откуда приходит финансирование?

ДБ: Научный центр инновационных лекарственных средств задумывался как кластер, который объединит самые разные компетенции, необходимые для разработки новых препаратов. Изначально у университета не было единой структуры: фармакология занималась фармакологией, кафедры химии — химией, кафедры технологии — лекарственными формами. Идея была в том, чтобы собрать всех в одном месте так, чтобы получилась замкнутая технологическая цепочка — насколько это возможно в рамках одного университета. Потому что задачи по разработке новых препаратов — одни из самых сложных и дорогостоящих проектов, которые вообще существуют. И ни один университет, в принципе, сам с этим не может справиться — и это нормально. Наша задача — не быть фармзаводом, конечно. Наша задача — предлагать новые концепции, которые могут быть востребованы рынком, и быстро тестировать гипотезы, чтобы проверять их состоятельность.

У нас есть рабочие группы по синтезу, по химии, по фармацевтическому анализу, по контролю качества, количественному определению, фармакокинетике. У нас очень много сильных фармакологов, которые в разных лабораториях оценивают влияние веществ на разные показатели обмена веществ, на сердечно-сосудистую систему, центральную нервную систему, поведенческие реакции и так далее. Клеточные лаборатории сопровождают на ранних этапах любые биологические эксперименты. Лаборатории, связанные с разработкой лекарственных форм, и, собственно, виварий, который следит за содержанием животных. Большой коллектив: около 30 научных сотрудников, всего 70 человек в штате, 13 лабораторий. Некоторые из этих лабораторий постоянные, некоторые открываются под конкретный проект — когда есть ресурсы и необходимость, а потом трансформируются и собираются в новом формате под новые задачи.

Не скажу, что это простая работа, потому что творческие люди — а ученые не могут не быть творческими людьми — имеют свои особенности, склад характера и свое видение. Много споров, разногласий: как работать, с чем работать. Этим нужно управлять, конечно, для достижения общих задач. Но я вижу, что мы делаем успехи в этом направлении за последние пару лет, когда я этим процессом руковожу.

Что касается источников финансирования, они у нас диверсифицированные. Год от года по-разному, но 30–50% нам приносит федеральный бюджет за счет государственного задания Минздрава. И сейчас у Минздрава кардинально изменился подход к распределению денег. Раньше, если это были такие... ну, скажем, что бы мы там ни написали, Минздрав говорил: «Ну ладно, делайте, вот вам немного денег». Сейчас совсем другое дело. Сейчас перед страной стоят масштабные задачи, они переходят на Минздрав, а с Минздрава — на нас. Задача — это фармацевтическая безопасность, лекарственная независимость страны. И все наши проекты, которые мы хотим профинансировать за счет федерального бюджета, должны решать эту задачу. Поэтому мы подаем достаточно крупные, интересные заявки, где должны обосновать, почему именно разработка этого препарата принесет наибольший социально-экономический эффект. Эти заявки проходят экспертизу Академии наук, Минздрава, и если все соглашаются, что это стоит того, нам выделяют финансирование. А мы, в свою очередь, обязаны поднять уровень готовности технологии на максимально возможный уровень, найти индустриального партнера, который заинтересуется производством, и надеяться, что в горизонте нескольких лет препарат дойдет до производства.

Вторая часть финансирования — внебюджетная, это классические гранты от Российского научного фонда (РНФ), в основном на более фундаментальные задачи. Минздраву нужны только прикладные, РНФ — скорее, фундаментальные. И плюс третий источник — это сотрудничество с фармкомпаниями и другими организациями, которым нужны наши компетенции в области оценки качества лекарственных средств, изучения их новых эффектов. Они ставят перед нами самые разные задачи. И мы им нужны как раз потому, что большой творческий коллектив всегда найдет решение. У фармкомпаний штат ограничен, бюджет ограничен, и бывает, что перед ними ставят задачи, которые у них просто нет ресурса решить. Тогда они обращаются к академическим коллективам, у которых больше свободы (рис. 4).

БМ: А как молодому исследователю выиграть грант РНФ?

ДБ: (смеется) Найдите академика. Других шансов нет!

БМ: Хорошо:) А как найти хорошего специалиста в команду? Какими скиллами он должен обладать, чтобы вы сказали: «Пойдем работать в нашей команде!»

ДБ: Как и в любом деле, нужен целый комплекс качеств. Если человек талантливый, трудоспособный и честный — он, конечно, подойдет. Если трудоспособный, но нечестный — ничего хорошего не получится. Если честный, но бесполезный — тоже ничего хорошего. Так что все это сложно. У университетов, опять же, есть бонус — студенческий поток, который каждый год приходит. Можно выбрать из большого пула студентов тех, кто задерживается в научных кружках, проявляет себя хорошо, потом они могут перейти в аспирантуру, занять научные ставки, защитить кандидатскую, найти свое место. Приходится отсеивать много людей.

На этом моменте к нашей беседе присоединился Роман Данилов (РД) — аспирант Дениса Бабкова. Вместе с коллегами из Уфимского института химии он работает над поиском новых противодиабетических соединений среди производных природных тритерпеноидов. Коллеги из Уфы синтезируют вещества на основе диптерокарпола — соединения из смолы тропического дерева диптерокарпуса крылатого (Dipterocarpus alatus) — а Роман изучает их биологическую активность. Эти вещества относятся к тому же классу, что и олеаноловая кислота, о которой мы уже говорили.

На клеточных культурах и срезах гиппокампа крыс Роману удалось проверить активность больше 300 соединений. Лучшие из них эффективно замедляли расщепление углеводов в кишечнике и подавляли воспаление, блокируя NLRP3-инфламмасому [3] (рис. 5).

А о том, как он попал в НЦИЛС и разошлись ли ожидания от работы в крупном фармцентре с реальностью, Роман Данилов расскажет в видео (см. видео 1)!

БМ: А в чем принципиальное отличие регионального научного центра от похожих столичных структур? В чем позитив и с какими сложностями приходится бороться?

ДБ: Разница, конечно, есть, но я бы не говорил обобщенно. Все зависит от конкретной области. Если про нашу область — разработку новых препаратов, то в стране примерно семь таких центров. Два из них как раз в Москве и Петербурге. Везде я был и могу сказать, что принципиальной разницы нет. Есть только разница в специализации. Если в Петербурге больше работают с технологией лекарственных форм — это связано с СПХФУ. Если в Москве, в МФТИ, больше углубляются в молекулярные механизмы, то мы, например, в Волгограде стараемся охватить все как можно шире — от синтеза до клеточных технологий и животных моделей. У нас, мне кажется, больше возможностей, чем у кого-либо в стране.

А если говорить о других направлениях, областях науки, то для любого центра — хоть регионального, хоть столичного — очень важна связь с академической наукой, с институтами РАН. Например, в Новосибирске, в Томске, где есть концентрация исторически сложившихся учреждений, это очень хорошо поставлено. И это как раз способствует тому, что разработки университетов переходят из фундаментальной плоскости в практическую.

БМ: Мы поговорили про устройство центра, про команду, про региональные особенности. А теперь — про то, ради чего все это затевалось. Чем НЦИЛС может гордиться уже сегодня? Какие результаты стали реальными, а не просто строчками в отчетах? Давайте послушаем, что по этому поводу думает Денис Бабков (видео 2).

Взгляд в будущее

БМ: Поговорим о будущем! Вопрос, который я не могу не задать: через сколько лет специалиста в вашей области заменит нейросеть?:))

ДБ: Никогда. Потому что нейросеть — это инструмент. Инструмент без человеческого вклада. Есть, конечно, первые попытки — у нас есть отечественный ученый Алекс Жаворонков, он активно работает над тем, чтобы создать полностью in silico дизайн препаратов. У него есть первый противофиброзный препарат, который входит в клинические испытания. Но все-таки без человеческого осмысления, без творческого вклада создавать препараты пока не представляется возможным. Хотя и без использования ИИ сейчас это делать уже тоже несерьезно.

БМ: А если серьезно, то каким вы видите ваше научное направление и вообще отрасль науки через 10–20 лет? Что взлетит, а что будет забыто?

ДБ: Если мы оглянемся на 20 лет назад, то, в принципе, картина лечения сахарного диабета не так уж сильно поменялась. Появились, конечно, ингибиторы ДПП-4, глифлозины, те же агонисты ГПП-1Р, но не сказать, чтобы это привнесло что-то принципиально новое. Я думаю, что мы как раз должны прийти к превентивным подходам — не допускать развития заболеваний в принципе. Для этого есть всем известные модификации образа жизни, питание, функциональное питание, биологически активные добавки. Я думаю, что появятся персонализированные расчеты рисков на основе генотипа и фенотипа и какие-то превентивные меры. Для нас это, собственно, меняет точку приложения усилий. Мы уже сейчас по ряду направлений перешли от амбиции создать полноценный лекарственный препарат к биологически активной добавке, которую гораздо быстрее и дешевле можно довести до практического применения. Я думаю, что в эту сторону мы будем активнее работать, потому что те же инфламмасомы, в принципе, можно регулировать и природными пищевыми компонентами.

БМ: А что по этому поводу думает молодой ученый?

РД: Я считаю, что сахарный диабет второго типа будет по-прежнему актуален. Потому что текущие гипогликемические средства все еще недостаточно эффективны. Они не устраняют первопричину, не влияют на восстановление поджелудочной железы. Поэтому я думаю, что это направление будет развиваться дальше.

Что будет забыто? Скорее всего, классические противовоспалительные средства — например, те, что действуют неспецифически. Я более чем уверен, что дальше будет развиваться направление ингибиторов инфламмасомы NLRP3 и не только. Их, кстати, достаточно много.

Дальше, поскольку воспаление завязано на очень многие заболевания и является как их первопричиной, так и сопутствующим фактором, будет развиваться нейровоспаление — будут исследовать и другие аспекты этих состояний. Но сомневаюсь, что будет полностью забыто старое. Все всегда динамично, все развивается. Скорее всего, человечество будет сосредоточено на том, чтобы вылечить диабет — ну или хотя бы замедлить его прогрессирование настолько, насколько это вообще возможно, чтобы человек жил комфортно до самой старости.

Также будет сосредоточено на заболеваниях вроде онкологии, болезни Альцгеймера. Это основные заболевания, с которыми сейчас очень тяжело справиться. Но я также уверен, что в ближайшие десятки лет очень остро станет проблема с инфекциями.

БМ: Что сейчас можно назвать главным «узким горлышком» для российского лекарственного производства и для процесса разработки лекарств в целом?

ДБ: Это, конечно, спрос. Потому что разработка требует огромных инвестиций, и они должны окупаться, чтобы модель бизнеса работала. Если мы замыкаемся внутри российского рынка или даже рынка Евразийского экономического союза, то часто цифры просто не бьются. Поэтому у нас два стратегических пути. Либо выходить на мировой рынок, где, конечно, нас никто не ждет и где все уже давно поделено — это сложно и доступно только некоторым компаниям в России. И второй путь — государство как квалифицированный заказчик должно формировать запрос на конкретную разработку и создавать меры финансовой и нефинансовой поддержки, чтобы облегчить этот тяжелый путь для разработчиков.

БМ: А как вы думаете, внедрение платформенных технологий может снизить себестоимость препарата?

ДБ: Конечно, уже снижает. Как показал опыт разработки «Спутника V» и других вакцин, если у вас есть платформа, которая может под задачу сделать новый препарат по известной технологии, это, конечно, дешевле и быстрее.

БМ: А если мы внедрим платформы, нашу фарминдустрию китайцы и индийцы не «сожрут»?:))

ДБ: Скорее всего, мы должны все-таки стремиться хотя бы к какой-то независимости. Сейчас мы зависим от них в поставке активных фармсубстанций примерно на 60%, по разным оценкам. Сейчас уже государство и компании понимают необходимость того, чтобы мы все это локализовали. У нас есть все возможности, чтобы локализовать платформенные технологии, в том числе в области олигонуклеотидов. Осталось только законодательно грамотно все это оформить, чтобы у нас была защита от внешних разработок. Это проблемы регуляторики, конечно же, в первую очередь.

БМ: Что вам, как специалисту в области биофармацевтики, хотелось бы изменить прямо по взмаху волшебной палочки?

ДБ: Хороший вопрос. Ну, из того, что можно изменить реально... Наверное, самое главное — это создать того самого квалифицированного заказчика. Потому что сейчас все участники рынка действуют немножко в разнобой. Академическая наука имеет свое видение, бизнес — свои представления о том, что делать. Государство смотрит со стороны и пытается... Хотя, не без успеха, конечно, сейчас есть хороший прогресс в области регуляторики, в том числе в области сопровождения проектов разработки. Но все-таки я бы вернулся, наверное, к советским практикам в хорошем смысле. Когда в масштабах страны можно было провести анализ, какие нозологии наиболее актуальны, какие препараты наиболее востребованы, сформулировать задачу, собрать коллектив и добиться результата. Это вполне можно делать. В качестве примера можно привести российскую компанию «Промомед». Когда возникли проблемы с поставками импортного семаглутида, оказалось, что наша компания способна за короткий срок с нуля создать этот пептид синтетически — причем не биотехнологически — и довести до препарата. Было бы желание и попутный ветер.

И в завершении интервью давайте послушаем совет для молодых ученых от Дениса Бабкова (видео 3)!

Литература

1. Claudio Franceschi, Paolo Garagnani, Paolo Parini, Cristina Giuliani, Aurelia Santoro. (2018). Inflammaging: a new immune–metabolic viewpoint for age-related diseases. Nat Rev Endocrinol. 14, 576-590;
2. Anastasiya V. Petrova, Denis A. Babkov, Elmira F. Khusnutdinova, Irina P. Baikova, Oxana B. Kazakova, et. al.. (2023). α-Glucosidase Inhibitors Based on Oleanolic Acid for the Treatment of Immunometabolic Disorders. Applied Sciences. 13, 9269;
3. Roman D. Danilov, Irina E. Smirnova, Zarema I. Galimova, Elena V. Sokolova, Andrey V. Lukyanov, et. al.. (2025). A Novel Dipterocarpol Derivative That Targets Alpha‐Glucosidase and NLRP3 Inflammasome Activity for Treatment of Diabetes Mellitus. Chemistry & Biodiversity. 22;
4. Ivan N. Tyurenkov, Denis V. Kurkin, Dmitry A. Bakulin, Elena V. Volotova, Evgeny I. Morkovin, et. al.. (2018). Chemistry and Hypoglycemic Activity of GPR119 Agonist ZB-16. Front. Endocrinol.. 9.