Биология в России: люди и открытия

Обычно, когда говорят о научных открытиях, особенно в биологии, имеют в виду хорошо финансируемые научные учреждения «первого мира», а о России если и вспоминают, то лишь в свете лучей былой славы. Переломим же этот тренд и расскажем, что не перевелись еще науки о жизни на земле русской! С патриотизмом в душе в хорошем смысле этого слова, в этом спецпроекте поговорим с нашими современниками — исследователями из России, изучающими основы жизни: от молекулярных биологов до зоологов и ботаников. Здесь вас ждет серия интервью — как текстовых, так и в форме научно-популярных фильмов, образующих серию «Суперлаба».

---

Спецпроект реализуется при поддержке Министерства науки и высшего образования Российской Федерации в рамках инициативы «Десятилетие науки и технологий».

Партнер спецпроекта — компания BioinnLabs.

---

Министерство образования России активно содействует популяризации науки, поддерживает молодых исследователей и формирует передовую инфраструктуру для отечественных институтов и университетов.

«Десятилетие науки и технологий» — это масштабная государственная инициатива в России, проводимая с 2022 по 2031 год. Проект включает в себя комплекс инициатив, проектов и мероприятий. Все они направлены на усиление роли науки и технологий в решении важнейших задач развития общества и страны.

Компания BioinnLabs обеспечивает научно-исследовательские лаборатории высококачественными реагентами собственного производства и передовым оборудованием для биотехнологических и медицинских задач.

В июле 2026 года, в разгар экспедиционного сезона у полевых биологов и отпусков у более простых смертных, мы прибыли в Южно-Сахалинск с двумя важными целями — взглянуть на Дальний Восток России и посетить недавно созданную морскую биостанцию «Анива», расположенную на восточном побережье полуострова Крильон — левого хвостового плавника Сахалина, если представить себе его как рыбу. К станции не ведет ни одна сухопутная дорога, а потому, чтобы попасть туда, нужно проделать около 80 км по морю — помимо тихоходных грузовых кораблей, туда ходит принадлежащий биостанции скоростной катер «Звездочет» (правда, вместимостью всего 10 человек, что определяет небольшой текущий «пассажиропоток» Анивы).

Высокую скорость «Звездочет» может развить только в спокойной воде — и поэтому являться на пристань было велено в 6 утра, чтобы опередить возможное волнение на море. И вот, после двухчасового рейса по тихим туманным водам, мы высадились на пустынном берегу: первыми (ну, почти), кто нас встретил, оказались Два брата (рис. 1А) — прибрежные скалы, под защитой которых когда-то был построен японский грузовой порт, а теперь на том же месте обосновалась молодая биостанция.

Так вышло, что в эту поездку редакция «Биомолекулы» отправилась в компании молодых внештатных сотрудников (рис. 1Б, Г, Д), и, чтобы оправдать свое пребывание на станции, главные редакторы Антон Чугунов (АЧ) и Вера Башмакова (ВБ) решили взять интервью у ее основателей (рис. 1Е) — директора Александра Семенова (АС) и директора по науке Ильи Гордеева (ИГ) — и опубликовать его по возвращении из поездки в спецпроекте «Биология в России: люди и открытия».

Часть 1. Знакомство

ВБ: Перво-наперво — представьтесь! Расскажите о себе все самое главное и лучшее.

АЧ: Мы бы хотели показать вас, ребята, как ученых и как организаторов науки; и рассказать про биологию вообще, а в частности — про полевую биологию. Мы знаем, Саша, про твой бэкграунд — про Белое море (рис. 2), про подводные дела; дома у нас и книга твоя есть. Илья, расскажи про свою науку — про паразитологию, про институт рыбного хозяйства.

АС: Давай я начну. Александр Семенов, морской биолог по образованию, закончил кафедру зоологии беспозвоночных МГУ в 2007 году, занимался вестибулярным аппаратом кальмаров и из науки после университета ушел, устроился на Беломорскую биостанцию МГУ (ББС) сначала ассистентом водолаза, за три года дорос до начальника водолазной службы и развиваю ее вот до сих пор . Организовал там волонтерское движение водолазов, которые за пару сезонов подрастают до довольно крутых серьезных специалистов, которые умеют под водой делать все: собирать материал, водить моторки, страховать — становятся такими морскими подводными волками. Сейчас я спокойно уезжаю сюда на Сахалин, потому что уверен, что у меня там команда от 5 до 10 человек справляется с абсолютно любыми задачами.

Подводные фотографии Александра, легшие в основу книги «Волшебный мир холодных морей», можно посмотреть на Flickr, где у него почти 60 тысяч подписчиков.

Примерно эту же историю Семенов рассказал журналу Nature: The marine biologist whose photography pastime became a profession.

АЧ: Но ты продолжаешь быть верховным водолазом на ББС, да?

АС: Да, пока продолжаю. Мы там не только наладили саму систему погружений, но и построили водолазный центр — здание водолазной службы. Деньги собирали краудфандингом и вкладывали свои. До сих пор частично оснащаем службу за счет проектов, которые удается туда привлекать: съемок фильмов, сбора животных и других работ. Они приносят небольшие деньги, которые мы тоже направляем на водолазную службу.

Плюс нас поддерживают компании, которые производят камеры и костюмы. Благодаря тому, что мы медийные водолазы, получается работать со спонсорами и доставать для нашей подводной науки чуть больше, чем мы могли бы просто купить.

Это очень приятное дополнение к работе, и служба по-прежнему растет и развивается. На Беломорской биостанции довольно комфортные условия для погружений, а в сезон огромное количество задач: обеспечение практик, сбор материала для исследований, помощь с экспериментами. К нам постоянно приходят новые люди — студенты, аспиранты, иногда просто со стороны. Сначала приезжают на две недели, на следующий год — уже на два—три месяца, а потом полноценно включаются в работу службы. Считают ее своим домом и с большим удовольствием всем занимаются.

Сюда, на Сахалин, я стараюсь брать уже проверенных и опытных ребят именно из водолазной службы Беломорской станции. Условия для подводных исследований здесь гораздо суровее. Брать новичков или волонтеров, которые только начали нырять, совершенно невозможно: их может разбить о скалы, они могут потеряться в мутной воде, всплыть в густом тумане и запаниковать или не справиться с очень сильным течением.

Здесь даже мне сложно. У меня две с половиной — три тысячи часов под водой, но на Сахалине я все равно чувствую себя не вполне уверенно (рис. 3). Каждый раз мне на всякий случай немного страшно — меня здесь уже теряли.

Поэтому мы сейчас ныряем с огромными 4-метровыми аварийными буями в кармане у каждого водолаза, а на группу у нас всегда есть еще один буй-торпеда — он привязан к старшему по погружению, и лодочник всегда видит, что происходит, и где мы есть. Потому что здесь за одно погружение, за 40 минут, может очень сильно поменяться течение — просто из одной стороны в другую. Или ты заплывешь в какое-то место, где тебя просто выплюнет. Может опуститься туман, в котором не видно ничего дальше метра, и лодка вынуждена просто на моторе за твоим буйком плыть и держаться постоянно рядом. Или раздует трехметровую волну, и ты вынырнешь и просто не увидишь эту лодку, а с лодки не увидят тебя.

АЧ: Кстати, расскажи, как ты ушел из науки. Что это было за ощущение? Было ли это трудное решение?

АС: Это было довольно легко. Я в университет пошел, уже имея профессию: я был трехмерщиком и с 14 лет начал зарабатывать этим деньги. Когда я пошел на первый курс, у меня была зарплата 1500–2000 долларов — в зависимости от того, сколько моделек я наделаю и какой красоты. И учиться я пошел морской биологии из интереса, потому что меня заводят полевые практики, полевая работа и вся атмосфера биологической полевой жизни. Я в школе еще ездил на свои первые практики на Белое море, мне это настолько понравилось, что я подумал: идеальное высшее образование — это там, где тебе просто интересно. Поэтому биофак и полевая кафедра морской биологии — это просто лучший был для меня выбор.

Когда я учился, я занимался близкой мне темой, потому что в школе начитался про осьминогов, какие они классные. И нашел единственного человека в Москве, который занимается головоногими профессионально с научной точки зрения — сотрудника ВНИРО, замдиректора по научной работе. Это был д.б.н. Вячеслав Александрович Бизиков — у него я был самым первым студентом. Я его уговаривал взять меня, потому что до этого он студентов не брал. Мы очень продуктивно работали с кальмарами — не с поведением осьминогов, потому что в Москве с живыми осьминогами дела обстоят так себе, да и вообще их никто у нас тогда не изучал в лабораториях.

Поэтому я ездил во Владивосток, ловил кальмаров, отрезал им головы, ковырялся у них в вестибулярке и выяснял, какая из двух теорий строения вестибулярной системы правильная. К концу у нас все очень хорошо получалось. Но когда я начал писать первые статьи, мне академическая наука стала чуть-чуть скучна. Это такие жесткие формальные рамки — совсем не то, что художественная литература, которую я в свое время читал про осьминогов — например, Акимушкина. Мне гораздо больше нравится формат сторителлинга, а не академических публикаций. Я как-то к концу университета уже понял, что мне, наверное, не очень интересно.

К тому же Вячеслав Александрович расписал мне карьеру на десять лет вперед: в какие экспедиции поехать, чем заниматься. Предлагал провести два года на Фолклендах — там очень интересно, и он сам там в свое время работал. Но когда я стал расспрашивать, как устроена работа во ВНИРО и сколько времени можно проводить в экспедициях, оказалось, что полевой работы будет гораздо меньше, чем мне хотелось бы, а сидеть в институте придется гораздо больше. Я перед защитой диплома сказал ему, что больше не хочу заниматься наукой. Это была небольшая стратегическая ошибка.

ВБ: Потому что сделал это перед защитой диплома?)

АС: Перед защитой диплома, да. Вячеслав Александрович тогда был мной очень недоволен. Но я закончил все это и собирался сходить в армию после университета, потому что у меня в этот момент брат бегал от армии, и мне совершенно не хотелось повторять этот опыт. Защитил диплом, говорю: ну все, я пошел в армию, даже сходил в военкомат узнать, куда и как можно вписаться, есть ли интересные опции. Мне на кафедре сказали, что план плохой, и давай-ка ты лучше пойдешь к нам в аспирантуру. Я говорю, ну я троечник, меня не берут. Говорят: пойдешь в целевую, иди где-нибудь год поработай — например, на биостанции на Беломорской. Я сходил к директору, сказал: можно, я поработаю у вас годик? Директор сказал: да, конечно, есть такой вариант. Мне так понравилось на биостанции, что я очень старался хорошо работать, поэтому вроде всем тоже зашло, я им тоже понравился и был полезен.

После этого я выяснил, что попадаю под закон о молодых специалистах: когда ты работаешь в том же месте, в том же учебном заведении, которое закончил, еще и по специальности, — тебя приравнивают к сельскому учителю или пожарному и не берут в армию. Пришел к директору и говорю: слушайте, пока я работаю, меня не берут. Он говорит: о, класс, крепостной. Так я на биостанции и остался и не пошел ни в какую аспирантуру. Стал сначала младшим водолазом, потом старшим, потом начальником водолазной службы, потому что все остальные занимались наукой, а я не занимался.

У меня было все время на развитие водолазной службы. Там же я начал снимать под водой, вести блог про подводный мир и популяризировать науку. Меня эта волна подхватила, и оказалось, что эта штука востребована не только в России, но и по всему миру. Медленно, но верно двигаясь в направлении популяризации подводного мира, я добрался до самых высоких позиций — работа с BBC, с National Geographic (я получил грант от них, который доделывал уже будучи директором новой биостанции на Сахалине). Мы поснимали для «Планеты Земля-3», когда два года всю весну, суммарно 4,5 месяца, сидели и ныряли каждый день под лед на Белом море в поисках морских ангелов — ради трехминутного сюжета (его фрагмент — на видео 1). И некоторые из ребят, которые поступили на биофак и пошли в водолазную службу, — это те, кто когда-то послушал мои лекции или почитал книгу или блог. Это мой маленький отдельный повод для гордости.

В определенный момент мой морской биологический бэкграунд и количество отснятых кадров сработали вместе, и оказалось, что подводная съемка фото и видео является вполне научным методом, который позволяет наблюдать то, что нельзя повторить в лаборатории: ты не можешь случайно наткнуться в лабораторных опытах на медузу, которая съела пластик и встроила его себе в мясо (мезоглею). А это оказывается публикацией уровня Nature Scientific Reports [1] — самой цитируемой в тот год по теме морского пластика (рис. 4). У меня есть довольно много научных публикаций в хороших журналах, сделанных совместно с исследователями [2], [3], потому что я делаю подводные наблюдения, а биологический бэкграунд позволяет понять, какие из них действительно уникальны. Ты что-то снимаешь, потом идешь смотреть научные статьи на эту тему — и оказывается, что этого нет ни в одной книге. Пишешь специалисту по конкретной теме — а слой-то узкий, и все всех знают, — показываешь фотографии, видео, и человек такой: «Опа! А где это было? А давай мне больше данных». И мы вместе пишем научную статью — по двухголовым гребневикам, по планктону, по пластику, по кораллам, которые путешествуют 20 лет на пластиковой канистре и были встречены в Средиземке.

АЧ: То есть в результате автором научных статей ты все-таки стал?

АС: Да.

ВБ: А кандидатом наук?

АС: Нет, кандидатом я не стал. Я бы хотел, причем, скорее всего, смог бы защититься по методикам научных съемок, потому что на этом уже собаку съел. Технически я являюсь одним из немногих в России специалистов по подводной научной съемке. В мире тоже, где-то в первой десятке–двадцатке людей, которые меня уже догнали. Представляете, это вообще было в новинку. Сейчас меня уже перегнали, потому что я этим не занимаюсь последние года 3–4 — очень мало времени на съемки из-за работы по биостанции.

АЧ: Расскажи еще чуть-чуть про кругосветку и про «Акватилис».

АС: Это было в каком-то 2013 году, когда я подумал, что я из Белого моря уже все выудил. Хотя это не так — из любого моря можно доставать бесконечное количество интересного, надо просто внимательнее смотреть. Я решил, что надо расширять географию. Я уже начал ездить в экспедиции: в Антарктиду, на Северный полюс, на Новую Землю, на Курилы. И в этот же момент ко мне пришел мой знакомый и говорит: «Слушай, у меня яхта есть большая, красивая, ее только надо починить, и мы можем на ней пойти в кругосветку». Мы почесали головы, ударили по рукам и стали делать проект «Экспедиция Акватилис».

Запустили огромный краудфандинг на то, чтобы эту яхту чинить, и вообще этот проект тащить. Собрали команду неравнодушных ребят, в основном с биостанции. Списались с учеными, построили маршрут, сделали потрясающий сайт такой красоты, что выиграли лучший сайт года. Некоторые спонсоры посмотрели на этот сайт и дали нам бесплатно камер, костюмов и кучу всего другого. После чего мы разругались с капитаном и никуда не стартовали.

И слава богу, потому что кругосветка требует колоссальных вложений сил, денег, энергии. Поскольку с этой экспедицией не срослось — это еще 2014 год, начались политические события, доллар вырос, и деньги, которые мы собрали на международную экспедицию, мгновенно уполовинились, — мы решили: ладно, мы уже громко о себе заявили, я сходил на 22 интервью, — пускай «Акватилис» будет нашим подводным брендом.

И стали делать маленькими шажками на доступной беломорской инфраструктуре той же командой. Начали снимать фильмы, выпустили книгу под брендом «Акватилиса» («Волшебный мир холодных морей»), начали вести блоги под этой маркой, читать лекции, ездить по миру, даже зарегистрировали в Италии свое НКО, начали ездить в Италию на рыбацкий остров Понца, где круто поработали и с научной, и с медийной точки зрения, стали там даже немножко известными, особенно когда застряли в ковид, когда в Италии заперли всех, кроме двух команд: National Geographic, которая снимала китов в Сицилии, и нашей маленькой команды русских ребят, которая в водолазных костюмах и тканевых масках вечерами тащила баллоны к катеру и выходила ночами нырять. Три месяца мы в итоге ныряли; для нас постоянно вызывали полицию, потому что рыбакам было обидно, что их на их же острове не пускают в море, а какие-то непонятные иностранные ребята свободно плавают каждую ночь.

И мы в итоге с «Акватилисом» получили премию Министерства образования и науки за лучший фотопроект о науке. Он у нас просуществовал 10 лет и свернулся просто потому, что мы начали заниматься биостанцией на Сахалине, и времени на «Акватилис» уже не хватило.

АЧ: Прикольные баечки! Ну что, Илья, давай к тебе перейдем. Это у нас, напоминаю, все еще введение и знакомство.

ИГ: Меня зовут Илья Гордеев, закончил в 2009 году кафедру зоологии беспозвоночных биофака МГУ. Сейчас я — ихтиопаразитолог, но начинал с изучения нервной системы ленточных червей. Мои и диплом, и кандидатская диссертация посвящены ультраструктуре их нервной системы, разнообразию синапсов, строению клеток нервной и выделительной ткани. Бóльшую часть того времени я провел за трансмиссионным электронным микроскопом. Мой научный руководитель — д.б.н. Наталья Михайловна Бисерова — была представителем первого в СССР поколения ученых, кто исследовал биологические ткани с помощью электронного микроскопа, еще в Казанском университете. Потом она долгое время работала в Институте биологии внутренних вод им. И. Д. Папанина РАН в Ярославской области (пос. Борок), и я за годы написания диплома и кандидатской диссертации суммарно прожил там около года. В МГУ тогда студенту или аспиранту, если повезет, можно было получить за полгода три сеанса по два с половиной часа, а в ИБВВ можно было сидеть за ТЭМом чуть ли не весь день.

Потом я решил расширить свою тематику в сторону классической паразитологии и в 2010 году, сразу после окончания МГУ, устроился во Всероссийский НИИ рыбного хозяйства (ВНИРО), в Лабораторию антарктических вод под руководством д.б.н. Константина Викторовича Шуста [4], где следующие семь лет занимался промысловыми гидробионтами Антарктики и, естественно, их паразитами [5]. Всего в рамках международной программы научного наблюдения на промысле клыкача я участвовал в четырех рейсах продолжительностью от 4 до 5,5 месяцев, в ходе которых побывал хотя бы раз в каждом море Антарктики. Большую часть времени — в море Росса, где Комиссией по сохранению морских живых ресурсов Антарктики (АНТКОМ) назначается самая большая квота. По итогам этих путешествий мы с коллегами опубликовали более 30 статей по систематике паразитов, зараженности ими костистых и хрящевых рыб, а также особенностям биологии, физиологии, генетики [6] и распространению самих хозяев. Из интересного — впервые описали паразитофауну [7] и лейкоцитарную формулу [8] антарктического клыкача. В 2013 году впервые в истории был проведен ярусный лов клыкача [9] в море Уэдделла (рис. 5) для изучения его ресурсного потенциала, который показал самые впечатляющие результаты.

Однажды во время выборки (поднятия на борт) одного из порядков (донный ярус) вместе с пойманным клыкачом на борт подняли и гигантского антарктического осьминога с щупальцами длиной около восьми метров, который захотел им полакомиться. В печени и кишечнике осьминога обнаружились маленькие белые шарики, которые оказалось невозможно определить по морфологии не только до вида, но даже до класса. Сделали гистологию [12], генетику, и выяснилось, что это — первая находка паразитической турбеллярии в головоногих моллюсках. Мы назвали ее Octopoxenus antarcticus (рис. 6). Самое удивительное, что единственный ближайший родственник этого рода обитает в беломорских полихетах [13] — такой вот сумасшедший разрыв получается.

После расформирования лаборатории, которая на момент закрытия в 2016 году называлась «Арктики и Антарктики», я перешел в лабораторию тихоокеанских лососей. Одна из основных задач ВНИРО — определять общий допустимый улов (ОДУ): сколько рыбы, беспозвоночных и водорослей можно поймать, чтобы добывать их каждый год без ощутимого вреда для экосистемы. Дело очень нужное и попросту необходимое для сохранения и рационального использования биоресурсов, но довольно утилитарное, и к сожалению, не так часто освещенное блеском ярких фундаментальных открытий. Благодаря этой работе мне удалось хорошо посмотреть и тихоокеанских лососей [14], и вообще дальневосточных рыб, и конечно их паразитов [15]. Самой заметной работой был обзор истории искусственного воспроизводства лососей на о. Итуруп [16], вышедший с моими дорогими коллегами — д.б.н. Кловач Натальей Владимировной и к.б.н. Леманом Всеволодом Николаевичем — в одном из топовых по импакт-фактору на тот момент в мире журнале по рыбному хозяйству: Reviews in Aquaculture. У меня была экспедиция на Кольский полуостров, на Колыму, ходил в рейсы в Берингово и Охотское моря, на восток от Курильских островов, работал на Камчатке в Кроноцком заповеднике [17], на о. Итуруп [18], и даже написал статью по паразитам зашедшего в мою импровизированную лабораторию медведя [19]. Из рейса вдоль Курильских островов в 2017 году удалось привезти 30 особей ската — все оказались новым видом, названным Bathyraja sexoculata [20] (рис. 7). А уже из этого ската описать новый вид цестод — Onchobothrium malakhovi [21], названный в честь д.б.н. акад. Владимира Васильевича Малахова, зав. кафедрой зоологии беспозвоночных биофака МГУ в 2000–25 гг., сотрудником которой я также являюсь с 2017 года. Дважды работал во Вьетнаме, включая южное отделение Российско-Вьетнамского Тропцентра, где тоже много интересных паразитов [22].

С 2022 года возник проект биостанции «Анива», которым мы с Сашей начали заниматься, и он с каждым годом растет и обрастает все новыми исследованиями, которые мы тут проводим [23]. Параллельно с этим в 2022–26 гг. был масштабный проект по Белому морю — повторение Дерюгинской съемки 1922–26 гг. Экспедиция под научным руководством директора Беломорской биостанции д.б.н. Александра Борисовича Цетлина прошлась по точкам экспедиции Дерюгина, двумя судами были отобраны пробы воды, планктона, бентоса и проведены более современные исследования (меташтрихкодирование беспозвоночных, метагеномный анализ бактериопланктона). Мне досталась роль ответственного исполнителя (менеджера) этого проекта и ответственного редактора монографии «Сто лет жизни Белого моря», которая должна выйти в свет в 2026 году.

Помимо этого, сейчас в Сахалинском государственном университете создана Научно-исследовательская лаборатория биоразнообразия МГУ—СахалинТех, в организации которой я тоже принимаю активное участие. Для расширения фундаментальных исследований на Сахалине мы собираем команду для изучения биоразнообразия прибрежных сообществ, вопросов филогении и систематики беспозвоночных животных, а также растений островных экосистем. Лаборатория неразрывно связана с биостанцией и, помимо исследовательских мощностей, будет включать коллекционный центр для хранения и анализа собранных на биостанции и Сахалине биопроб.

Часть 2. От «озера Глубокого» до «Анивы»

ВБ: Полевая биология уходит корнями еще в 19 век и раньше, когда она была чисто описательной наукой. Довольно долго она стояла особняком среди других биологических направлений: в чем-то она казалась «отсталой» по сравнению с лабораторными направлениями биологии, которые использовали новейшие методы и зримо меняли существование человечества благодаря разработке вакцин и лекарств, достижениям биотехнологий и так далее. Однако сейчас полевая биология имеет и самые передовые лабораторные методики в своем арсенале и воспринимается в чем-то как «наука будущего», потому что изучает живые объекты как части единого целого, элементы одной биосферы. При этом полевой биолог — это как бы расширенная модификация лабораторного: он должен не только знать современные методики, но и иметь великолепную научную эрудицию, понимание своих объектов исследования на всех уровнях, от молекулярного до биосферного. Лабораторных биологов (причем часто — сразу же высокоспециализированных) готовят сейчас во многих местах. А что с полевыми?
Как вы видите полевую биологию в 21 веке? Кто сейчас готовит на полевого биолога?

ИГ: Московские вузы: биофак МГУ, факультет почвоведения МГУ, педагогический, Сельскохозяйственная академия им. К. А. Тимирязева — самые крупные, где учатся полевые специалисты разных специальностей. Есть Ветеринарная академия им. К. И. Скрябина, откуда тоже иногда вырастают полевые биологи. Есть питерские университеты: СПбГУ и РГПУ им. А. И. Герцена. Сильная школа полевых биологов в Казани — Казанский федеральный университет, у них есть своя биостанция на Белом море на о. Средний. На Дальнем Востоке — Дальневосточный федеральный университет, у них несколько биостанций. Далее есть много институтов, в среде которых желающие набираются опыта в полевой биологии — ИПЭЭ РАН [24], ИБВВ РАН, ММБИ РАН, ВНИРО, ЗИН РАН [25], ИНБЮМ РАН и другие.

В будущем все сохранится. Ученые продолжат работать стандартными (общепринятыми) методами, потому что все исследования должны соответствовать критерию повторяемости. Прийти, посмотреть, собрать — ничего другого люди не придумали. Есть новшества, но они прямо коррелируют с количеством денег: можно, скажем, не только отбирать зоопланктонные станции и определять рачков по морфологии, но и секвенировать, — хотя часть сиквенсов будет в базах данных представлена. Т.е. морфологические критерии никуда не денутся, а вот генетический анализ и биоинформатика из новшеств и молодых специальностей перейдут в разряд рутины.

ВБ: То есть полевого биолога 19-го века становится все меньше — быть лабораторщиком просто, а быть полевым биологом — значит быть всем.

ИГ: В каком-то смысле да, поскольку в поле постоянно приходится импровизировать. Среди полевых биологов тоже есть специализация, и у каждого есть свой протокол отбора проб и данных. Кто-то нацелен на наблюдение за поведением, кто-то на прижизненное изучение физиологии животных, которых невозможно доставить в лабораторию. Классический пример — наши морские экспедиции на научно-исследовательских судах, где одни собирают микропластик, другие отбирают пробы фито- и зоопланктона, третьи черпают бентос. В целом, методы остались те же, но количество доступных методик растет постоянно, и полевой биолог должен уметь выбирать, что он хочет делать, и «копать» в это направление. Иногда, чтобы достичь комплексного понимания биотопа и экосистемы, надо лет 10 просто в ней находиться.

АС: Полевая биология может быть разного формата: например, экспедиционного, когда ты выбираешь тему и ездишь по экспедициям — на вахтовке по тундре или сибирским рекам, в Антарктиду, на Курилы. И есть полевая биология в рамках биостанций: это не одна экспедиция — это люди, которые пришли на одно место и очень сфокусировано изучают прилегающую акваторию. И биостанции есть по всему миру.

Ну и еще, быть полевым биологом — это не только про выбор дисциплины, но и про набор софт- и хард-скилов, потому что жизнь и работа в поле — это отдельный склад характера, физической подготовки, устойчивости к стрессу, когда у тебя никогда ничего не идет так, как ты запланировал.

ВБ: Ты сразу сказал «акваторию» — как будто биостанции только морские.

АС: Биостанции есть разные, но у меня профессиональная деформация на морские. Конечно, даже в рамках морских станций изучается все вокруг — прибрежная зона, леса, болота, и самые изученные локации на Земле — это именно территории вокруг биостанций, потому что туда десятилетиями приезжают самые разные ученые самых разных направлений — зоологи, микробиологи, геофизики, картографы, палеонтологи, ботаники — и все это переплетается. Получается такой хаб, где происходит переопыление разных дисциплин, на стыке которых рождаются новые возможности — понимание того, как завязать биотопы, ландшафты, длительные подводные наблюдения, метеорологические станции в одну систему.

Современный мир позволяет применять новые технологии: не собирать стопку публикаций от разных специалистов по одной точке, а интегрировать их в GIS-систему со всеми точками сбора и наблюдениями — получится такой слоеный пирог из данных. Вы делаете геоподоснову: береговая линия, трехмерная карта дна, приливы, температура за 20 лет — и накладываете все это друг на друга в единой системе координат, привязываете каждую точку сбора, каждую планктонную сеть, составляете списки встреченных видов. Получается гигантская база данных из всех исследований, видная на карте — понятно, что изучено, где пустые пятна, куда идти дальше, и можно искать закономерности, которые один специалист никогда не увидит из-за нехватки данных от других.

Мне кажется, полевая биология 21 века имеет колоссальные перспективы на стыке дисциплин. К нам на Беломорскую биостанцию уже приезжают геофизики и шутят, что это не биостанция, а геостанция. Поэтому мы Аниву хоть и называем «биостанцией», это фактически морская научная станция, и в международном поле ее имя именно такое — Aniva Marine Research Station. Полевая биология здесь будет какого-то нового междисциплинарного формата.

АЧ: Давайте потихоньку поворачивать в сторону самой Анивы. В России и в СССР есть большая традиция создания биостанций — Беломорская, Звенигород, на Черном море. Какие биостанции есть, какие знамениты, и почему именно эта точка была выбрана для новой станции?

ИГ: Считается, что старейшая биостанция в России — на озере Глубокое в Московской области. Это недалеко от Звенигородской биостанции МГУ, по-видимому, крупнейшей в Московской области. А самая крупная — конечно, ББС МГУ. Есть еще три биостанции на Белом море: мыс Картеш, принадлежащая ЗИН РАН; биостанция на о. Средний, принадлежащая Санкт-Петербургскому государственному университету; и там же — биостанция Казанского федерального университета. Другие известные — Биологическая станция «Рыбачий» и их полевой стационар Фрингилла на Куршской косе в Калининградской области [26]: пролетная станция, где кольцуют мигрирующих птиц. В Крыму есть Карадагская станция, на Дальнем Востоке — станции «Восток» и рядом «Запад» Национального научного центра морской биологии. Станция «Радуга» на Камчатке и станция «Сокол» на о. Сахалин, тоже принадлежащая этому институту.

ВБ: Не так уж много на всю-то Россию! Огромная страна, а больших биостанций всего три — это совсем не Япония.

АС: В Японии порядка 80 станций, почти в каждой префектуре. Они разные, много маленьких, но у них есть общие протоколы сбора данных по всему побережью, и каждая станция как-то специализируется: на одной выращивают асцидий, на другой — ланцетников, и они между собой по специальной программе меняются материалом. По миру насчитывается более 800 морских станций — есть Всемирная ассоциация морских биостанций, куда мы входим, и ББС входит. Но и этого недостаточно: если представить береговую линию Мирового океана, то хорошо изученный радиус вокруг станции — это километров 20, дальше — это уже не стационарные исследования, а отдельные экспедиции.

При этом, некоторые станции в мире вырастают в нечто большее, чем просто фундаментальные биостанции. Самая известная — Неаполитанская. Одна из первых — Роскофф во Франции, которая превратилась в огромный биотехнологический хаб из-за изучения водорослей и косметических особенностей — вокруг построились R&D-центры L’Oréal, Estée Lauder и других крупных косметических фирм. Есть институт Scripps, который сам, по сути, морская станция, где серьезно занимаются выращиванием бактерий и фармакологией, и вокруг него наросла технологическая «голубая долина». Есть Woods Hole, ставший передовой инженерной станцией по разработке подводных дронов, датчиков — это все идет к нефтяникам, военным, исследователям, спасателям для поисковых работ после катастроф. В России таких нет — все станции сугубо фундаментальные, наблюдательные. Мы хотим, чтобы наша станция была не только про фундаментальную науку, но и про прикладное, в частности — про морской биотех, поэтому мы смотрим, что из колоссального разнообразия биоресурсов Дальнего Востока можно устойчиво и продуктивно использовать, и активно прорабатываем возможности это сделать.

ВБ: Где бы вы построили еще биостанции?

АС: В бухте Витязь на Дальнем Востоке — это юг Японского моря, рядом морской заповедник, чуть ли не единственный в России. Богатейшее место с теплой тропической фауной, которая зимой охлаждается до −1..0 градусов — смешение тропиков и Арктики. На Монероне — он здесь недалеко — мы надеемся, что будет филиал «Анивы». Кажется, мне нравится выбирать станции там, куда сложно добраться. Для меня одно из самых интересных мест в России — Северные Курилы, остров Атласова с вулканом Алаид, вокруг которого я видел, наверное, самый красивый подводный мир в своей жизни. Есть два таких места — остров Ломбок в Индонезии и акватория Северных Курил вокруг Атласова. И Новая Земля тоже была бы кстати — я там тоже погружался, и это вообще неизученный мир, безумно интересный и богатый.

ИГ: Что касается создания биостанций в России, то их возникновение и функционирование ограничены не только финансированием, но и климатом. Есть много очень интересных мест — Камчатка, Чукотка, Командорские острова, Шантарские острова — но круглогодично поддерживать там инфраструктуру очень сложно и, главное, не всегда эффективно. Как видно из списка биостанций выше, большая их часть принадлежит университетам, т.е. в значительной степени финансируется для проведения студенческих практик. Содержать биостанцию, которая из-за ледовой обстановки и климата сможет работать пару месяцев в году могут себе позволить только богатые организации. Не будем забывать, что и добраться до Дальнего Востока из европейской части России, где находится большинство вузов, стоит денег. Там же, где на западе климате теплый, мы имеем Каспийское, Черное и Балтийское моря, которые очень сильно отличаются от Мирового океана в силу распреснения, мелководности и других гидрологических особенностей. Т.е. знакомить на них можно только с локальной фауной, а «настоящий» океан остается за кадром. С этой точки зрения, на мой взгляд, самые перспективные точки для изучения морского биоразнообразия — Приморье, самый север Мурманской области, где из-за Гольфстрима есть незамерзающие бухты, и юг Сахалинской области, где как раз создается морская станция «Анива». На побережье Баренцева моря есть биостанция Дальние Зеленцы, принадлежащая Мурманскому морскому биологическому институту, но сейчас она переживает не лучшие времена и существует в ранге сезонного лагеря.

АЧ: А расскажите про уникальность этой точки — смешение теплых и холодных вод, почему это круто с точки зрения экологии?

АС: Здесь несколько факторов. Мы специально ездили в 2022-м году в разведывательную экспедицию с Ильей и двумя местными учеными. Мы прошлись по всему побережью полуострова Крильон — оно выглядит как бесконечный пляж, практически сразу переходящий в крутые холмы, между которыми есть несколько рек с распадками и долинами, уходящими вглубь. Делать биостанцию можно только там, где есть такая долина и пресная вода. У нас рядом с мысом Анастасии есть пресный водопад, в который не заходит рыба, из него можно пить круглогодично. Есть естественная скальная бухта, служащая укрытием для лодок — а если делаешь биостанцию на берегу моря, она автоматически становится морской станцией, и вытаскивать лодки на прибойный берег каждый раз — это мучение.

Когда мы начали здесь погружаться, оказалось, что в 30 минутах езды на моторке в этой части залива есть несколько совершенно разных подводных биотопов (рис. 8). Чем ближе к внутренней части залива Анива, тем более скудная и мутная вода. К нам периодически заходит восходящее течение (апвелинг) с ледяной водой — мы ныряем, у нас сверху 15–19 градусов, а на дне 4 — термоклин может быть на 7–10 метрах. Здесь происходит смешение тропической и арктической фауны: заходят акула-молот, белая акула, рыба-фугу, тепловодные раки — и рядом холодноводная фауна из Охотского моря и с севера Тихого океана.

ИГ: На суше здесь тоже уникальное место. Весь полуостров Крильон представляет собой отдельную климатическую зону, условно называемую «снежные тропики»: летом может быть 36 ^oC и 100% влажность, а также огромное количество снега зимой — по словам местных жителей, 4 метра снега иногда выпадает, опять же, из-за высокой влажности. Кроме того, тут есть эффект megaherbs — очень высокая растительность из-за высокой минерализации и большого количества солнца: растениям нужно расти выше, чтобы затемнять остальных. Похожий состав встречается на некоторых островах Новой Зеландии.

Здесь отдельная климатическая зона, поэтому встречается огромное количество краснокнижных видов — и для России, и для Сахалина. Каждый год приезжает группа ботаников, в том числе д.б.н. Серегин Алексей Петрович, которые находят новые локалитеты — например, рощу краснокнижных деревьев.

ВБ: Может, это просто эффект высокой изученности — в других местах на Сахалине то же самое, но туда не приезжают биологи?

ИГ: Нет, другие места на Сахалине проще изучать. А у нас из-за того, что весь нижний ярус представлен плотными зарослями курильского бамбучника (Sasa spp.) есть большие проблемы с передвижением по территории. Основные «дороги» — это русла рек, по которым можно хотя бы ходить. Вторая логистическая сложность — на всем восточном побережье полуострова Крильон нет ни одной бухты, куда можно безопасно пристать и на ночевку, и на время шторма. Такой бухтой был наш порт-ковш «Атласово» на мысе Анастасия, но в настоящее время пользоваться им нельзя, поскольку ковш замыт песком, а все гидротехнические сооружения находятся в состоянии «развалины». После ухода японцев (про историю юга Сахалина в 20 веке см. интервью ниже) территория очень слабо использовалась в хозяйственной деятельности, а потом стала ООПТ. Сюда практически невозможно добраться по суше из-за отсутствия дорог, нет подключения к сетевому электричеству, а до 2023 года не было и мобильной связи. Из-за комплекса этих факторов территория восточного побережья полуострова с одной стороны слабо изучена, а с другой — сохранила свое биологическое разнообразие.

АС: Скалы «Два брата», прикрывающие станцию от моря, находятся на пути миграции перелетных птиц, которые летят через весь Тихий океан из Австралии и юго-восточной Азии и перетаскивают вирусы, как всем птицам положено. В течение сезона у нас меняются виды, и это точка, крайне интересная для вирусологов — здесь нашли очередные штаммы птичьего гриппа, за которыми необходимо наблюдать. В общем, место интересно и с точки зрения птичьих болезней, и путей переноса возбудителей инфекций, и просто с орнитологической.

Таким образом, у нас здесь сразу несколько ключевых вещей, которые делают нашу локацию уникальной для научных исследований: хорошая биостанция находится там, где ты дотягиваешься до максимального количества биотопов пешком или на лодке. Здесь есть все: в радиусе биостанции — гигантские литорали, лежбище морских млекопитающих, нерестовая река и несколько речек вокруг, потрясающие водорослевые леса и подводные ландшафты. Мы нырнули в прошлом году в 10 точках во время водолазной разведки — и все 10 точек разные. Это редкость: даже на Белом море, где мы с 1962 года обныряли огромное количество локаций, мы ныряем, грубо говоря, на 10 точек, а здесь мы только носик сунули, и у нас уже огромное количество интересных локаций.

АЧ: Расскажите про Японию, что она тут делала.

АС: Она все еще тут, только немного сместилась — мы на нее смотрим с коптера, она у нас фактически через дорогу (через пролив Лаперуза; рис. 10). А на территории станции до 1945 года находилась японская фактория — юг Сахалина принадлежал Японии после русско-японской войны и назывался Карафуто. Японцы активно осваивали природные ресурсы: вырубали лес, ловили рыбу, возили уголь. Мыс Анастасии, ближе всего расположенный к Хоккайдо и имеющий защищенную скальную бухту, стал логистическим центром — здесь жило 362 человека, было 60 с чем-то хозяйств, стоял завод, от которого еще остались куски рядом с причалом.

ИГ: Они делали из сельди тук — рыбную муку.

АС: И все это отправляли в Японию через единственный ближайший порт. В 1923 году построили порт-ковш — вот этот, разваленный, ему почти 100 лет; сделан из бетона с примесью местного гравия, который добывали тут же. Сюда были проложены дороги, японцы построили 13 мостов через все реки, протянули электричество по берегу, и на каждой реке было довольно крупное поселение. Остались фотографии того периода — поражаешься, насколько развиты были деревни японцев на реке Могучи или здесь: целые крупные поселки с электричеством, у нас на мысе была гостиница, ресторан.

Но в 1945 году после войны их отсюда выгнали. Образовалась погранзастава «Атласово», в 800 метрах вверх от устья реки Анастасия. Порт-ковш стал прибежищем для малых ракетных катеров, патрулировавших пролив Лаперуза. Построили маяк, романтично называемый в литературе «Огни Анастасии» — на самом деле обозначавший опасности для катеров. И построили на горе наблюдательный пункт и пункт связи, который сейчас тоже в руинах.

Застава здесь перестала существовать довольно быстро, сначала это была особо охраняемая природная территория (ООПТ), потом статус отменили, и это стало охотхозяйство. Сюда стали приезжать рыбаки — ловить рыбу или браконьерить. Люди, которые были здесь до этого, не вывезли ничего — техника, металл остались, и мы до сих пор каждый год вынимаем из земли колоссальное количество мусора. Когда мы сюда приехали, это была металлическая помойка — смесь японского (рис. 11), советского и уже российского мусора.

ВБ: А айны тут где-то были?

АС: До японцев здесь жили айны — прямо рядом с палатками есть две айнские стоянки, памятники археологии: айнская крепость на горке и большое городище старше тысячи лет.

ИГ: В 2025 году под моей редакцией вышла книга «Полуостров Крильон: история и современность на берегах залива Анива» [27] (рис. 14), в которой удалось в формате коллективной монографии объединить археологию, базовое описание и историю хозяйственной деятельности на восточном берегу полуострова, историю и перспективы промысла рыб и беспозвоночных в заливе Анива, а также его растительный покров. Книга также переведена на английский, и готовятся ее версии на японском и китайском языках.

АЧ: Давайте перейдем к одному из ударных моментов — как создавалась биостанция «Анива». Про экспедицию, про то, как подключился фонд «Вольное дело», чья это была идея, что вы позаимствовали на ББС, а что сознательно сделали иначе.

АС: Инициатором проекта выступил Олег Владимирович Дерипаска, который несколько лет назад поручил своей команде посмотреть на российские биостанции. В какой-то момент он сам приезжал на Беломорскую биостанцию — мы там с Майей были и встречали его, показывали станцию. После этого визита к директору ББС МГУ Александру Борисовичу Цетлину обратились из команды Олега Владимировича с просьбой посодействовать в создании новой биостанции на Сахалине. Так вышло, что именно в этот день я зашел в нужное время к директору, познакомился с проектом и сразу же вызвался его делать. Александр Борисович дополнительно сделал рассылку по кафедре с предложением поучаствовать, Илья откликнулся, и мы вдвоем в этот же год поехали смотреть на места.

АЧ: А почему именно Олег Дерипаска решил, что должна быть открыта биостанция?

АС: У Олега Владимировича достаточно долгая история поддержки социальных и научных проектов. Он финансирует благотворительные программы с 1998 года. В 2008 году для реализации этих программ был создан фонд поддержки социальных инноваций «Вольное Дело». То есть сам официальный юридический фонд был зарегистрирован в 2008 году, но он стал преемником и официальным оформлением социальных и меценатских проектов. Олег Владимирович — выпускник физфака МГУ и уже давно поддерживал сначала физиков — целевые программы, гранты; потом образовался фонд «Базис». Потом фонд «Интеллект», который занимается искусственным интеллектом и образовательными курсами. Вокруг Московского университета стали появляться специализированные фонды, поддерживающие разные научные направления: «Учитель Вольного дела» (программа по перемещению учителей в регионы), Краснодарский лицей. У «Вольного дела» много проектов — что-то делает головной фонд напрямую, что-то — специализированные фонды. Кроме науки — собачьи приюты, спортивные школы по стране, поддержка казачества, археологические экспедиции. В какой-то момент появились проекты биологического направления — селекция, агрокультура, в ковид — лаборатории и медицинские центры для реабилитации. И появилась идея биостанции на Сахалине.

Мы поехали сюда на разведку — и действительно, место оказалось классное с биологической точки зрения. Вернулись, отчитались: да, биостанцию стоит делать.

ИГ: Мы приехали на речку Мóгучи, где был рыбацкий стан, процветавший до 2010–15-х годов, когда горбуша массово приходила на нерест. В особо удачные года со ставных неводов в устье р. Могучи удавалось взять до двух тысяч тонн лососей, в основном горбуши. Потом, когда рыба иссякла, все переключилось на спортивный туризм для охотников и рыболовов. Владелец стана (Емелин А. В.) нас принимал, возил по окрестностям, показывал биотопы. Саша нырял, я ходил по речкам — оценивал заполнение нерестилищ, и смотрели наземные, пресноводные и морские сообщества. В результате пришли к выводу, что из всех локаций на восточном побережье полуострова Крильон мыс Анастасии — самая лучшая с точки зрения биоразнообразия и перспектив развития.

АС: Мы написали отчет о поездке, нарисовали концепцию, сделали презентацию, доработали ее с Александром Борисовичем Цетлиным. У Олега Владимировича была идея, что эту биостанцию нужно сделать станцией МГУ — он пошел с презентацией к ректору Виктору Антоновичу Садовничему, тот поддержал идею. После этой встречи наша начальница позвонила и спросила: «Будешь директором?» Я говорю: «Ага». — «А Илья — директор по науке». Так мы с головой погрузились в этот проект.

Под крылом фонда «Вольное Дело» был организован фонд «БИОМ» — операционный центр непосредственно под биостанцию. Мы — флагманский проект фонда, но он также поддерживает развитие Ботанического сада МГУ и несколько проектов поменьше.

А дальше у нас началась динамическая история развития как самой концепции станции, так и ее научной программы: в первый заезд мы посмотрели местность с Ильей и поняли, что со следующего сезона здесь нужны полноценные разведывательные экспедиции, потому что наш экспертный взгляд ограничен специализацией, хотя мы оба биологи с неплохим кругозором, но он не сравнится со знаниями ботаников, орнитологов, энтомологов, специалистов по литоральной фауне и по таксономии. Чтобы привлечь специалистов разного профиля, мы придумали грантовую программу «Крильон», которая с 2023 года идет в рамках фонда: travel-гранты на 16 человек — кандидатов и докторов наук, — которые приезжают и своим экспертным взглядом смотрят, что здесь перспективно.

В 2023-м году мы еще не могли добраться до Анастасии, своего транспорта не было, поэтому встали лагерем на соседней реке Могучи — прекрасная была экспедиция, когда мы попали в два тайфуна подряд, а жили в совершенно неподготовленных вагончиках-бытовках. Тогда нашлось 10 добровольцев (грантовых), готовых приехать в полную неизвестность.

ИГ: Мы с ними приехали, обошли территорию, съездили с некоторыми на Анастасию. В следующем году прошел следующий грантовый конкурс «Крильон 2024» — это был первый год, когда мы начали базироваться на мысе Анастасия. Было всего шесть ученых в одну смену, а из инфраструктуры не было почти ничего — только палатки и остатки рыбацкого стана, в котором мы сделали кухню и импровизированную лабораторию.

Это были заброшенные полуразвалившиеся постройки из кривых досок, обтянутые тентами, заваленные стеклом и разломанными советскими металлическими кроватями. Мы все это вычистили, добили досками покрепче, закрыли от дождя, но все равно готовили и делали науку фактически «на автобусной остановке» с земляным полом. Получилась такая кухня-лаборатория в одном сарае, где на столе по ночам наши собаки дрались с лисами...

ИГ: В 2025 году, когда появились квадрокупольные домики («шелтеры»; рис. 15), приехало уже 15 ученых в две смены. Попутно начали добираться люди, которые сами узнали про это место и были готовы за свой счет приезжать и изучать акваторию. В этом году нас ждет очередной виток грантового конкурса — две группы по 8 ученых плюс сопровождающие — всего 20 человек. Кроме того, появился второй трехлетний грантовый конкурс по 1,5 млн рублей в год («Анива 2026–28»), нацеленный прежде всего на практические идеи. Победители этого конкурса могут приехать не только в августе, а в течение всего сезона, с мая по сентябрь.

АС: Travel-грант в 300 тысяч рублей — это не про серьезную научную работу, это двухнедельная экспедиция, чтобы посмотреть на локацию и собрать какой-то первичный материал, чтобы дальше обработать его уже у себя в институте. Некоторые ученые приехали по такому гранту, оценили перспективы — и теперь ездят сюда постоянно уже за собственные средства.

ВБ: То есть цель достигнута — удочки закинули и кое-кого вытащили.

АС: Да, грантовый конкурс решает одновременно две задачи: первое — позволяет нам сезон за сезоном по чуть-чуть заполнять пробелы в знаниях о территории станции по разным дисциплинам и, таким образом, понимать, что здесь есть интересного; а второе — у нас получилось пустить круги по воде, рассказав через грант о самой станции и возможности здесь работать, заманить сюда заинтересованных ученых с интересными задачами. А дальше, если все хорошо, они уже сами предлагают, что здесь можно делать, некоторые вообще влюбляются в место и придумывают себе проекты, чтобы делать их именно здесь. Для кого-то достаточно и одной экспедиции, чтобы все посмотреть и понять, что в их области здесь не очень интересно, или техническая база биостанции пока еще не развита для их задач.

ИГ: Поскольку это научно-исследовательские гранты, то у нас есть условие, что ученые, которые приезжают, должны в какой-то перспективе написать одну статью в публичном научном журнале и одни тезисы с указанием на поддержку фонда. Кто-то до сих пор «должен» статью с 2023 года, а кто-то после экспедиции 2024 года уже написал 6 штук — все работают в своем темпе, и это нормально.

АС: Сейчас идет второй полноценный сезон на мысе, когда мы живем и делаем науку — и параллельно создаем инфраструктуру для продолжения стройки: организовать полноценный стройгородок в таком удаленном месте — уже задача сама по себе. Но у нас уже есть нормальное жилье, маленькая уютная столовая, сантехблок с прачечной — более-менее комфортные условия для ученых (рис. 16). В этом году должна доехать модульная быстросборная лаборатория, которая заменит временные палаточные лабы. С существующей инфраструктурой к нам уже могут спокойно приезжать 20 человек почти на 6 месяцев полевого сезона. Мы закупили минимально необходимый набор научного оборудования — микроскопы, бинокуляры, термостаты, боксы биологической защиты, автоклав — для трех лабораторий: «мокрой» (для работы с рыбой, беспозвоночными, насекомыми), «сухой» (для ботаников) и лабораторно-микробиологической (для микробиологов, биохимиков, генетиков — чистая зона).

ВБ: Что вы из структуры Анивы взяли с ББС — не физически, а в смысле идей?

АС: Биостанций в мире много, и они очень разные по масштабу и оснащению: от таких центров, как MBARI, с глубоководными аппаратами и финансированием от фонда Дэвида и Люсиль Паккард; до небольших научных станций — три домика и три микроскопа. Главное, что удалось позаимствовать у ББС, — понимание того, как вообще работает станция, какой у нее потенциал и какие идеи могут стать основой для развития. Я впервые приехал туда в 2002 году, когда она была не в лучшей форме: все разваливалось, электричества не было уже много лет. Там были вечно «синие» сотрудники, которых называли гоблинами, потому что они безостановочно пили. Мы с ними даже дрались!

Потом я наблюдал (и участвовал), как станция восстанавливается и набирает обороты: развивается инфраструктура, растет флот, приезжают исследователи, появляются образовательные программы и международные школы. Этот опыт можно взять и приложить к новому биотопу. А когда создаешь что-то с нуля, есть возможность заложить большую часть нужных смыслов уже на этапе концепции.

При этом мы обращаемся и к другим примерам. Ездили в Японию на конгресс WAMS, побывали на японских биостанциях, посмотрели, как там все устроено. Изучаем опыт морских станций в разных точках планеты, следим за современными подходами к мониторингу и прикладным исследованиям — например, по водорослям, запасы которых на Сахалине колоссальные.

ВБ: Есть что-то, что вы делаете принципиально не как на ББС?

АС: У нас есть гибкость, потому что мы частная биостанция и не привязаны к конкретному институту, а Беломорская — станция Московского государственного университета. Мы нацелены на активную совместную работу с МГУ, но при этом вольны выбирать, с кем еще сотрудничать: например, завтра [20 июля 2026 г. — А.Ч.] начинается практика студентов-биотехнологов Высшей школы экономики (рис. 17), проходящая на коммерческой основе. Морская станция «Анива» может оказывать услуги по сопровождению и обеспечению практик, проживанию, по морской логистике. Мы можем партнериться с любым научным институтом и подавать совместные гранты, курировать научную программу биостанции, приглашать исследователей, чтобы двигаться по этой программе, а в рамках фонда — выбирать и точечно поддерживать конкретные научные проекты, делая это одним из векторов научного развития станции.

ИГ: На ББС на пике посещаемости приезжало порядка тысячи человек за сезон, включая студентов и участников различных мероприятий — международных симпозиумов, воркшопов, школ по морской биологии, нейробиологии и другим дисциплинам; это верхняя планка, на которую мы ориентируемся. В плане взаимодействия с МГУ мы чувствуем поддержку Биологического факультета, но наши коллеги весьма ограничены формальными требованиями, чтобы «Анива» прямо сейчас стала биостанцией МГУ. Университет должен владеть или арендовать землю на длительный срок, у нас должен быть адрес, чтобы застраховаться, проводить практики, на должном уровне обеспечивать мероприятия ГО и ЧС. Заниматься этим из Москвы с разницей во времени 8 часов практически невозможно; тем более — обеспечивать работу биостанции, удаленной от цивилизации на 90 километров, к которой нужно идти по морю или лететь на вертолете. Риск — дело благородное, но безрассудство — плохое качество для ученого и организатора.

Созданию станции на мысе Анастасии, сейчас получившей название «Анива», посвящено поручение Президента РФ (2024), где есть четыре основных исполнителя: МГУ, фонд «БИОМ», Правительство Сахалинской области и Министерство науки и высшего образования. Под патронажем Минобрнауки был создан Комплекс мер по созданию нашей биостанции, который позволяет шаг за шагом двигаться от пустого берега к современной морской станции.

АЧ: Есть такой вопрос эволюции организационных систем — со временем все становится люто неповоротливым.

АС: Мы сами, будучи некоммерческим фондом, имеем довольно серьезную отчетность и бюрократию. Когда делаешь удаленную биостанцию, появляется куча вопросов по охране труда, безопасности, обращению с отходами. Когда мы поставили первые палатки и поехали в экспедицию, это выглядело романтично, но на деле все требует значительного административного ресурса, чтобы содержать в порядке регламенты и делать все по правилам.

ВБ: А кто этим занимается?

АС: Все понемногу, каждый в своей области. У нас есть бэк-офис в Москве, который занимается бухгалтерией, юридическими вопросами, документооборотом и кадрами. Есть еще офис в Южно-Сахалинске и сама биостанция. Все это требует координации, общего информационного поля и четких регламентов с учетом разницы в часовых поясах. Пока далеко не все отлажено.

У нас взрывной рост, мы очень быстро движемся. Конечно, хотелось бы сначала потратить три–четыре года на то, чтобы все продумать и спроектировать, а потом уже приступать. Но по мере работы здесь меняется само понимание того, что и как можно делать. Наши представления три года назад, когда мы только приехали, и сейчас отличаются примерно тремя миллионами деталей и возможностей. Мы одновременно растем, осваиваем новые направления, дорабатываем саму концепцию станции и программу работ, и людей нам не хватает.

ВБ: Сколько у тебя подчиненных?

АС: В основном штате, включая бэк-офис, у нас, по-моему, 22 сотрудника, плюс более 30 сезонных работников. Непосредственно в моем подчинении — около 40 человек. Но, слава богу, есть руководители отделов, каждый из которых отвечает за свои задачи.

Например, морской логистикой руководит Александр Чичаев — дядя Саша, легенда. Он полярный исследователь, водолазный специалист и эксперт Экспедиционного центра Ассоциации морского наследия. Невероятно энергичный и увлеченный человек, который сделал историческое открытие. Это очень занимательная история: в составе экспедиции «По следам двух капитанов» он искал пропавшую шхуну «Святая Анна», а нашел британскую яхту «Эйра», затонувшую в XIX веке.

АЧ: Корабли — это ваша собственность?

АС: «Звездочет» и маленькие лодки — наша собственность, а флот арендуем в бербоут-чартер: так проще, потому что не требуются специальные морские разрешения.

ВБ: Где вы ищете кадры, как утоляете кадровый голод?

АС: Люди приходят к нам разными путями. Кто-то с нами с самого начала проекта и на следующий сезон приводит новых сотрудников, за которых он может поручиться. Кто-то сам пишет и просится на работу: вести о нашей станции расходятся по сарафанному радио. С персоналом среднего звена особых проблем нет. При этом лучший способ понять, как человек работает, — поработать с ним в поле, в удаленной точке. Здесь быстро становится ясно, кого больше не возьмем, а за кого нужно держаться.

Наш начальник морской логистики начинал капитаном «Звездочета»: вместе с верфью участвовал в проектировании и строительстве катера, контролировал процесс. Когда круг его обязанностей расширился, мы вместе разбирались, как выстроить работу так, чтобы он сам находил решения, а не приходил ко мне с каждой проблемой. Вообще, люди проявляют себя по-разному: у кого-то за видимой активностью мало результата, а у кого-то — наоборот. Даже не представляешь, сколько человек делает, пока не увидишь весь объем.

На Сахалине порой тяжело найти квалифицированных местных специалистов — у них хватает задач и в менее удаленных точках острова. У многих летом путина или туристический сезон, когда можно заработать другими способами: на туризме, браконьерстве, перепродаже. Но нам повезло: у нас в команде несколько есть несколько прекрасных людей с Сахалина.

В проекте все присматриваются друг к другу. Мы проверяем, как люди работают, можно ли на них положиться. Они смотрят на нас, видят, что мы заряжены, а мы стараемся выстроить процессы так, чтобы тем, кто понимает, что мы создаем, было комфортно. Такие проекты получаются, только когда все мотивированы и готовы стараться и проявлять инициативу.

В этом году, например, человек, который должен был участвовать в приемке нового судна во Владивостоке, побывал на станции и в итоге остался здесь работать на месяц вместо того, чтобы ехать принимать судно. Он настолько влюбился в место и включился в процессы, что я понял: могу отдать ему часть важной работы и сказать: «Это твое, налаживай», — и он наладит.

Но при этом ни у кого из сотрудников, к сожалению, нет полного понимания, куда и как движется проект. И это мое упущение. У нас колоссальная скорость изменений: сделали один генплан, показали всем красивый проект с домиками, а теперь нужно печатать для макета другие домики и расставлять их иначе, потому что мы все поменяли.

Или, например, посчитали энергетику для биостанции согласно разработанному генплану и поняли, что для обеспечения нужно завозить 25 кубов дизеля еженедельно. А по факту мы можем максимум 12: нас ограничивают возможности судна, погода и необходимость оборудовать топливохранилище для запаса.

Нам говорят: «Привезите сюда сто человек и постройте все быстро». Но их ведь нужно где-то поселить, кормить, обеспечить возможность мыться. Каждый человек — это дополнительная нагрузка на электричество, воду, инженерные сети. Поэтому мы балансируем между тем, что хотим сделать, и тем, что позволяет инфраструктура.

ВБ: Какая у вас максимальная загрузка?

АС: Планируем принимать до 80 человек одновременно, включая техперсонал, администрацию, егерей и судоводителей. За сезон, если люди будут приезжать группами и сменять друг друга — например, на двухнедельные студенческие практики, — через станцию смогут пройти 200–300 человек. Большего потока, как на Белом море, мы и не хотим, и не сможем обеспечить.

Прежде всего нас ограничивает транспорт. Сейчас у нас один катер на 10 человек. Чтобы перевозить больше, нужен уже другой формат судоходства — с коммерческой лицензией и страховками. Скорее всего, когда-нибудь построим еще один «Звездочет», чтобы за одно погодное окно перевозить 20 человек. Но все это требует денег.

Часть 3. Научные проекты Анивы — настоящие и будущие

АЧ: Давайте перейдем к науке. Про немертин, экстремофилов — откуда появились эти проекты, в чем их суть, и выбраны ли они отчасти из-за практического приложения?

ИГ: Было общее представление, что первая задача — описать территорию и местные сообщества: у нас есть морские экосистемы, пресноводные системы, между ними «ходят» проходные (анадромные) и полупроходные виды рыб, а также есть малоизученные наземные сообщества. C 2023 по 2025 год это было одно большое поисковое исследование: мы кидали клич, что можно изучать все, что приглянется. С 2026 года стали смотреть, что не охвачено — орнитология, микология, почвоведение, гидрохимия, — и писать в условиях грантового конкурса, что эти направления будут поддержаны в первую очередь. Наука делается силами ученых, которые согласились приехать, и, к счастью, количество заявок на гранты растет с каждым годом.

Вторая задача — найти коммерчески ценные вещи: биоактивные вещества, штаммы грибов, бактерий, освоить мониторинг опасных для здоровья человека вирусов, переносимых птицами. Для этого и возник второй грантовый конкурс. Там есть отдельный раздел заявки «практическая ценность проекта» и «перспективы коммерциализации».

Сейчас на станции сформировалось несколько научных направлений, по которым ведутся работы. Во-первых, ботаника, очень хорошо охваченная специалистами из МГУ, ГБС РАН и ИМГиГ: в книге про Крильон есть отдельная глава про растительный мир, а также сейчас собирается отдельная книга про весь растительный покров южного Крильона. Второе направление — инвентаризация прибрежной и морской фауны (рис. 19): коллеги с кафедры зоологии беспозвоночных собирают планктон, бентос, всех беспозвоночных, делают меташтрихкодирование, секвенируют геномы, описывают новые виды. Ну и в третье можно объединить под общим название «описание среды обитания» — это все остальное: почвоведение, гидрохимия рек, океанология, накопление тяжелых металлов, геология. В этом году, например, океанологи будут изучать микробиомы плюмов после тайфунов, когда огромное количество взвешенных веществ выносится в океан и меняет микробиологический состав верхних слоев воды.

Кроме того, я веду исследования по паразитологии и экологической ДНК, которая позволит нам в перспективе гораздо более подробно оценить биоразнообразие и пресноводных и морских вод.

В целом, пока вышедшие работы имеют разрозненный характер. Так для бентоса р. Анастасия было показано [34], что паводок после циклона резко снижает биомассу донных беспозвоночных (с 35,7 до 1,74 г/м2), так же, как и содержание в них полиненасыщенных жирных кислот (в 15–25 раз). Это значительно ухудшает кормовую базу рыб и может замедлять восстановление их популяций после паводков. Описана фауна мохообразных [35]. Оценено содержание ртути в беспозвоночных нижнего трофического уровня [36] — наземные и пресноводные беспозвоночные содержали статистически значимо больше ртути по сравнению с беспозвоночными, обитающими на морской литорали. Исследованы морские лишайники [37], некоторые виды впервые отмечены для Сахалина. На данный момент, не считая монографию, вышло около 25 научных публикаций.

Но самым пока продуктивным ученым, приезжавшим на биостанцию «Анива», стал Тимур Магарламов из ННЦМБ, посещавший нас в 2024 и 2026 году. Его группа занимается изучением ядовитых немертин, которые накапливают в себе тетродотоксин. По результатам только первой поездки 2024 года им было опубликовано 4 статьи в высокорейтинговых журналах.

АС: У нас есть еще одна задача: наука должна в какой-то момент превращаться в прикладной интеллектуальный ресурс, который можно коммерциализировать. Но без фундаментальной биологической разведки — полной биоинвентаризации, понимания того, какие виды массовые и какие сообщества перспективны, — невозможно даже предположить, что здесь можно делать в прикладном смысле.

Сейчас мы только подбираемся к этому. По мере того, как растет объем исследований — микробиологических (биопленок, разлагающих пластик бактерий), вирусологических, ботанических (краснокнижные, лекарственные и пищевые растения), — начинают складываться проекты, которые можно предлагать развивать фонду или инвесторам.

Например, можно создать экспериментальное агрохозяйство на основе местных дикоросов, которые традиционно употребляют в пищу в Восточной Азии. За три года наши ботаники нашли здесь порядка 65 съедобных видов. На Сахалине они практически не используются в сельском хозяйстве, хотя в Корее и в Японии многие из них давно выращивают как сельскохозяйственные культуры. Причем тамошние технологии во многом лучше приспособлены к местному климату, чем привычная нам модель земледелия.

Сейчас ботаники готовят проект с графиком работ и планом необходимых ресурсов, чтобы запустить здесь подобные экспериментальные огороды. Если модель заработает, ее можно будет распространить и на другие долины рек на полуострове.

Такой же подход возможен в биотехнологиях, в работе с водорослями и бактериями. Как только появляется интересная тема с прикладным потенциалом, можно собрать небольшой проект, привлечь команду специалистов. Например, у нас уже есть три довольно интересных предложения из ИБХ РАН по выделению определенных биоактивных веществ из гидробионтов и водорослей.

Мы можем поддерживать такие проекты или помогать ученым, которые получили фундаментальный результат с перспективой практического применения. С помощью фонда и целевого финансирования из этого можно вырастить отдельное научно-техническое направление станции. Это способ довести фундаментальное исследование до прикладной разработки: обеспечить управление проектом, организационные ресурсы и инвестиции, и параллельно с исследованиями оценить возможности масштабирования и коммерциализации.

В России такой механизм переноса научных знаний в продукт активно выстраивают в Сколтехе и некоторых технопарках, но в целом культуры научно-технологического венчура пока не хватает. Во Владивостоке что-то подобное уже складывается: на острове Русский создают технопарк вместе с ДВФУ, Газпромбанк поддерживает «биофабрики». Мы здесь пытаемся делать похожие вещи с водорослями — получать фукоидан, фукоксантин, маннит, альгинаты. Уже нашли технологических партнеров. Начнем с простого и понятного, а дальше будем двигаться к более сложным субстанциям.

Кроме того, мы хотим немного отойти от приставки «био» и развивать станцию как междисциплинарную и технологическую площадку. Здесь можно испытывать гидрографические буи, солнечные панели, накопители энергии, системы беспилотной доставки, зеленые технологии и решения для очистки стоков. Сейчас как раз обсуждаем эти возможности с технологическими компаниями.

ВБ: А солнечные батареи вы рассматривали?

АС: В этом году мы планируем установить солнечные панели общей мощностью 233 киловатта, если все получится с логистикой. Это сильно снизит нагрузку на дизель: летом сможем вообще не включать генератор в ближайшие два года. На Сахалине есть компания, которая сейчас вводит солнечную станцию мощностью 400 киловатт с накопителями энергии. По их опыту, даже в пасмурную погоду станция выдает около 30% номинальной мощности, и эту энергию можно накапливать и использовать.

ВБ: А что происходит на станции зимой? И кстати, не планируете ли вы организацию научного туризма?

АС: Зимой людей на станции будет совсем немного: навигация закрыта, добираться придется на снегоходах или аэролодках. Но в целом, мы изначально закладывали в проект идею научного туризма, чтобы сюда могли приезжать не только ученые, но и небольшие группы посетителей, а со временем — дети на образовательные программы.

Для этого нужно сначала достроить станцию, создать нормальные бытовые условия, оборудовать медпункт, решить вопросы безопасности, в том числе связанные с медведями, и получить все необходимые разрешения. Тогда можно будет проводить образовательные программы и детские лагеря.

ВБ: То, что вы рассказываете, звучит так, будто вы планируете провести здесь ближайшие 20 лет?

АС: А как иначе? В первый год к нам приехали браконьеры и, уезжая, спросили: «Вы здесь надолго?». Официальный ответ: мы здесь надолго. Думаю, на поколения. Надеюсь, что станция, которую мы запустили в 2023 году, и через 80 лет будет жить, а люди будут вспоминать: «А помните этого старпера-директора? Классный был парень». Вот как-то так хочется.

Чтобы все это получилось, у нас есть ключевая задача — вывести биостанцию хотя бы на покрытие собственных операционных расходов. Источники могут быть разными: научный сервис для институтов, туризм, детские лагеря, президентские гранты, на которые, впрочем, нельзя рассчитывать заранее, и отдельные биотехнологические компании, выросшие из наших проектов, профит которых частично идет на финансирование работы станции.

С водорослями, например, тема понятная — надо просто брать и делать. Японцы, которые от нас через дорогу (через пролив Лаперуза), занимаются глубокой переработкой водорослей уже 40 лет, а в России такие производства точечные, многие важные соединения вообще у нас не производятся — все импорт. Хочется выйти из каменного века и производить из водорослей не только салат, но и активные вещества, которые можно продавать даже в Японию, где есть рынок и где их не хватает. Рассчитываем, что в ближайшие 5–7 лет такие компании начнут приносить прибыль, часть которой будет возвращаться на станцию.

Зависеть от одного источника — частного финансирования или денег вуза — рискованно. В истории ББС были периоды, когда университет ее фактически не финансировал, и станцию поддерживали бывшие стройотрядовцы, ставшие бизнесменами: кто-то оплатил корабль, кто-то что-то починил, кто-то построил водолазку.

У этой табуретки должно быть много ножек, чтобы она стояла. Заниматься фундаментальной наукой за счет одного благотворителя — классно, но финансирование может остановиться в любой момент. Геополитика пошатнулась, рухнул фондовый рынок — и все, денег нет: они нужны в коммерческом секторе. Без денег ты ничего не делаешь, станция консервируется и через пару лет начинает разваливаться. Поэтому вопрос о том, как обеспечить ее собственное существование, совсем не праздный.

При этом нам безумно нравится то, что мы делаем. В Москве у нас очень много тяжелой и стрессовой работы: согласуешь бюджеты, планируешь закупки, нанимаешь людей, готовишься к сезону. И это все без выходных, в офисе и дома — устаешь ужасно и практически выгораешь. А потом приезжаешь сюда и понимаешь, ради чего все это. Место все-таки уникальное и по красоте, и по смыслу. Когда приезжают ученые, возникает особенная атмосфера — во многом потому, что мы стараемся подготовить все так, чтобы им здесь было хорошо. Забавно слышать от людей, которые у нас живут в палатках, с уличными туалетами и с одним бойлером на всех: «У вас тут условия лучше, чем на биостанции N». А ведь она существует уже много лет и вполне прилично устроена. Такая вот магия «Анивы».

ВБ: Выглядит, будто и люди вас любят — команда хорошая.

АС: Как-то нам везет: от строителей до поваров — все классные. Многие по-настоящему заряжены: начинаешь таскать камни или сажать траву, а они прибегают с тележками помогать, хотя у них выходной. Душевой домик, например, строитель украсил ракушками: сам их собирал и по одной сажал на плиточный клей, потому что хотел сделать красиво, а не просто побыстрее закончить. Платим мы по рыночным ставкам — за те же деньги можно работать в Подмосковье в куда более комфортных условиях. Но здесь есть романтика, и это, видимо, привлекает классных людей: половина команды — горные гиды, туристические инструктора, которые по совместительству прекрасные плотники и монтажники, другая половина — профессиональные строители.

Морская станция «Анива», расположенная на мысе Анастасия, — это живая точка соприкосновения человека с первозданной природой Сахалина. Здесь, на границе суши и моря, залив Анива встречает утро Родины раньше многих уголков нашей страны. Экспедиции ученых будут пополнять летопись знаний о биоразнообразии острова Сахалин и вод, его окружающих. Каждый выезд, каждый образец, каждая находка — это маленький вклад в большую картину понимания того, как устроена жизнь на этом уникальном перекрестке экосистем.

В каком-то смысле биостанция — это просто гостиница для ученых, приятная тем, что по утрам для изучения природы не надо вылезать из палатки, а можно, потягиваясь, выйти из комфортного домика с теплым душем, попивая из фарфоровой чашки вкусный кофе. За стройкой и познанием того, что именно можно найти, отловить, подержать, измерить, взвесить, растолочь в ступке, сжечь в муфельной печи, профильтровать, засунуть в газоанализатор и оценить органолептически и будет проходить детство морской станции «Анива».

Литература

1. A. Macali, A. Semenov, V. Venuti, V. Crupi, F. D’Amico, et. al.. (2018). Episodic records of jellyfish ingestion of plastic items reveal a novel pathway for trophic transference of marine litter. Sci Rep. 8;
2. Elisa Bergami, Erik Caroselli, Lisa Vaccari, Ilaria Corsi, Alexander Semenov, Armando Macali. (2021). Pioneer settlement of the cold-water coral Desmophyllum dianthus (Esper, 1794) on plastic. Coral Reefs. 40, 1355-1360;
3. Armando Macali, Alexander Semenov, Francesco Paladini de Mendoza, Alessia Dinoi, Elisa Bergami, Francesco Tiralongo. (2020). Relative Influence of Environmental Factors on Biodiversity and Behavioural Traits of a Rare Mesopelagic Fish, Trachipterus trachypterus (Gmelin, 1789), in a Continental Shelf Front of the Mediterranean Sea. JMSE. 8, 581;
4. Петров А. Ф., Пьянова С. В., Гордеев И. И., Сытов А. М., Демина Н. С. (2015). Памяти Константина Викторовича Шуста: научная биография (04.03.1942 — 26.08.2015). Труды ВНИРО. 158, 198–206;
5. Tatyana A. Polyakova, Ilya I. Gordeev. (2021). Parasites as an Inseparable Part of Antarctic and Subantarctic Marine Biodiversity. Advances in Polar Ecology. 321-354;
6. Mugue N. S., Petrov A. F., Zelenina D. A., Gordeev I. I., Sergeev A. A. (2014). Low genetic diversity and temporal stability in the Antarctic toothfish (Dissostichus mawsoni) from near-continental seas of Antarctica. CCAMLR Science. 21, 1–10;
7. Ilya I. Gordeev, Sergey G. Sokolov. (2016). Parasites of the Antarctic toothfish (Dissostichus mawsoniNorman, 1937) (Perciformes, Nototheniidae) in the Pacific sector of the Antarctic. Polar Research. 35, 29364;
8. Ilya I. Gordeev, Daniil V. Mikryakov, Lyudmila V. Balabanova, Veniamin R. Mikryakov. (2017). Composition of leucocytes in peripheral blood of Patagonian toothfish (Dissostichus eleginoides, Smitt, 1898) (Nototheniidae). Polar Research. 36, 1374126;
9. A. F. Petrov, I. I. Gordeev. (2015). Distribution and biological characteristics of Antarctic toothfish Dissostichus mawsoni in the Weddell Sea. J. Ichthyol.. 55, 210-216;
10. Андрияшев А. П. (1964). Обзор фауны рыб Антарктики. Исследования фауны морей. 2, 335–386;
11. Шуст К. В. Рыбы и рыбные ресурсы Антарктики. М.: «ВНИРО», 1998. — 163 с.;
12. I. Gordeev, N. Biserova, K. Zhukova, I. Ekimova. (2022). The first report of a parasitic ‘turbellarian’ from a cephalopod mollusc, with description of Octopoxenus antarcticus gen. nov., sp. nov. (Platyhelminthes: Fecampiida: Notenteridae). J. Helminthol.. 96;
13. Joffe B. I., Selivanova R. V., Kornakova E. E. (1997). Notentera ivanovi n. gen., n. sp. (Turbellaria, Platyhelminthes), a new parasitic turbellarian. Parazitologiya. 31. 126–131;
14. Gordeev I. I., Klovach N. (2019). Вольный лосось: трудности прогнозирования уловов тихоокеанских лососей. Ихтиология. Океанография. 1, 22–27;
15. I. I. Gordeev, S. G. Sokolov. (2020). Macroparasites of epipelagic and eurybathic fishes in the north-western Pacific. Invertzool. 17, 118-132;
16. Natalya Klovach, Vsevolod Leman, Ilya Gordeev. (2021). The relative importance of enhancement to the production of Salmon on Iturup Island (Kuril Islands, Russia). Reviews in Aquaculture. 13, 664-675;
17. S. G. Sokolov, I. I. Gordeev. (2014). The first record of Monogenea (Plathelminthes) parasitic on char (Salmonidae: Salvelinus) from Kronotsky Lake (Kamchatka Peninsula), Russia. Invertzool. 11, 353-359;
18. Sergey G. Sokolov, Sergei V. Shchenkov, Ilya I. Gordeev. (2022). Phylogenetic Evidence for the Lissorchiid Concept of the Genus Anarhichotrema Shimazu, 1973 (Trematoda, Digenea). Diversity. 14, 147;
19. Sergey G. Sokolov, Sergei V. Shchenkov, Fuat K. Khasanov, Ilya I. Gordeev. (2023). The phylogenetic position of Maritrema afanassjewi Belopol'skaya, 1952 (Digenea, Plagiorchiida: Microphallidae), a parasite of the Ussuri brown bear, Ursus arctos lasiotus Gray, 1867 (Carnivora, Ursidae). Can. J. Zool.. 101, 560-568;
20. RYO MISAWA, ALEXEI M. ORLOV, SVETLANA Y. ORLOVA, ILYA I. GORDEEV, HAJIME ISHIHARA, et. al.. (2020). Bathyraja (Arctoraja) sexoculata sp. nov., a new softnose skate (Rajiformes: Arhynchobatidae) from Simushir Island, Kuril Islands (western North Pacific), with special reference to geographic variations in Bathyraja (Arctoraja) smirnovi. Zootaxa. 4861;
21. Ilya I. Gordeev, Tatyana A. Polyakova. (2023). Onchobothrium malakhovi n. sp. (Cestoda: Onchoproteocephalidea) ex Bathyraja (Arctoraja) sexoculata (Rajiformes: Arhynchobatidae) from Kuril Islands (Russia), with comments on the status of the genus Onchobothrium. Parasitology International. 93, 102709;
22. A.N. Severtsov Institute of Ecology and Evolution of RAS, Sergey G. Sokolov, Ilya I. Gordeev, Russian Federal Research Institute of Fisheries and Oceanography, Lomonosov Moscow State University. (2020). Molecular and morphological characterisation of flatworm larvae parasitising on fish in Cat Tien National Park, Vietnam. Nat. Conserv. Res.. 5;
23. I. I. Gordeev, Yu. S. Tokarev, E. A. Davydov, I. A. Ekimova, K. A. Drozdov, et. al.. (2024). Combined Research Expedition “Crillon 2023”: First Findings and Preliminary Results. Moscow Univ. Biol.Sci. Bull.. 79, 15-34;
24. Экология почвенной биоты: какие открытия можно сделать, покопавшись в земле;
25. Вперед в прошлое! Как ученые ЗИН РАН исследуют древних ящеров, черепах и… зайцев;
26. https://biomolecula.ru/articles/ot-perevozok-na-samolete-do-simuliatsii-teleportatsii-kak-uchenye-izuchaiut-navigatsiiu-ptits-po-magnitnomu-poliu;
27. I.I. Gordeev Полуостров Крильон: история и современность на берегах залива Анива — Гордеев, И.И., 2025;
28. Camilo Mora, Derek P. Tittensor, Sina Adl, Alastair G. B. Simpson, Boris Worm. (2011). How Many Species Are There on Earth and in the Ocean?. PLoS Biol. 9, e1001127;
29. Xiaotong Peng, Mengran Du, Andrey Gebruk, Shuangquan Liu, Zhaoming Gao, et. al.. (2025). Flourishing chemosynthetic life at the greatest depths of hadal trenches. Nature. 645, 679-685;
30. Sarah R. Weiskopf, Forest Isbell, Maria Isabel Arce-Plata, Moreno Di Marco, Mike Harfoot, et. al.. (2024). Biodiversity loss reduces global terrestrial carbon storage. Nat Commun. 15;
31. Pedro Jaureguiberry, Nicolas Titeux, Martin Wiemers, Diana E. Bowler, Luca Coscieme, et. al.. (2022). The direct drivers of recent global anthropogenic biodiversity loss. Sci. Adv.. 8;
32. R. Poulin, G. Pérez‐Ponce de León. (2017). Global analysis reveals that cryptic diversity is linked with habitat but not mode of life. J of Evolutionary Biology. 30, 641-649;
33. Taner Çevik, Nazife Çevik. (2025). Environmental DNA (eDNA): A review of ecosystem biodiversity detection and applications. Biodivers Conserv. 34, 2999-3035;
34. Olesia N. Makhutova, Svetlana P. Shulepina. (2026). Loss of Nutritionally Essential n-3 PUFA in Riverine Benthic Macroinvertebrates Following an Extreme Rainfall Event. Environments. 13, 183;
35. O. V. Yatsenko, I. O. Yatsenko, Y. S. Ishchenko, Y. S. Mamontov. (2023). Bryophytes of eastern part of Crillion Peninsula, Sakhalin. Arctoa, a jornal of bryology. 32, 225-232;
36. Ю.Г. Удоденко, Т.Б. Камшилова, Т.А. Девятова, И.И. Гордеев. (2026). Ртуть в беспозвоночных нижних трофических уровней водных и наземных экосистем южного побережья о. Сахалин. Ecosystem Transformation. 130-144;
37. Yakovchenko L. S. (2024). The second record of the rare freshwater lichen, Anisomeridium carinthiacum, to Russia from the south of Far East. Turczaninowia. 2, 139–145;
38. Тетродотоксин — история элегантного убийцы;
39. Grigorii V. Malykin, Peter V. Velansky, Timur Yu. Magarlamov. (2025). Females of tetrodotoxin-containing ribbon worms of Cephalothrix simula species complex (Palaeonemertea, Nemertea) keep high toxicity and produce toxic eggs during long-term captivity. Mar Biotechnol. 27;
40. Grigorii V. Malykin, Peter V. Velansky, Timur Yu. Magarlamov. (2025). Levels and Profile of Tetrodotoxins in Spawning Cephalothrix mokievskii (Palaeonemertea, Nemertea): Assessing the Potential Toxic Pressure on Marine Ecosystems. Toxins. 17, 25;
41. Grigorii V. Malykin, Peter V. Velansky, Timur Yu Magarlamov. (2024). First data on tetrodotoxins in Cephalothrix mokievskii (palaeonemertea, nemertea) and possible involvement OF POISONOUS nemerteans in toxification of marine bioresources. Toxicon. 251, 108155;
42. Timur Yu. Magarlamov, Grigorii V. Malykin. (2026). Gut Epithelium of the Highly Toxic Ribbon Worm Cephalothrix cf. simula (Palaeonemertea, Nemertea) Contains Tetrodotoxin-Positive Bacterial Endosymbionts. Toxins. 18, 152;
43. Daria I. Melnikova, Timur Yu. Magarlamov. (2022). An Overview of the Anatomical Distribution of Tetrodotoxin in Animals. Toxins. 14, 576.