Биология в России: люди и открытия

Обычно, когда говорят о научных открытиях, особенно в биологии, имеют в виду хорошо финансируемые научные учреждения «первого мира», а о России если и вспоминают, то лишь в свете лучей былой славы. Переломим же этот тренд и расскажем, что не перевелись еще науки о жизни на земле русской! С патриотизмом в душе в хорошем смысле этого слова, в этом спецпроекте поговорим с нашими современниками — исследователями из России, изучающими основы жизни: от молекулярных биологов до зоологов и ботаников. Здесь вас ждет серия интервью — как текстовых, так и в форме научно-популярных фильмов, образующих серию «Суперлаба».

---

Спецпроект реализуется при поддержке Министерства науки и высшего образования Российской Федерации в рамках инициативы «Десятилетие науки и технологий».

Партнер спецпроекта — компания BioinnLabs.

---

Министерство образования России активно содействует популяризации науки, поддерживает молодых исследователей и формирует передовую инфраструктуру для отечественных институтов и университетов.

«Десятилетие науки и технологий» — это масштабная государственная инициатива в России, проводимая с 2022 по 2031 год. Проект включает в себя комплекс инициатив, проектов и мероприятий. Все они направлены на усиление роли науки и технологий в решении важнейших задач развития общества и страны.

Компания BioinnLabs обеспечивает научно-исследовательские лаборатории высококачественными реагентами собственного производства и передовым оборудованием для биотехнологических и медицинских задач.

Главное здание Зоологического института РАН расположено в самом центре Санкт-Петербурга — на стрелке Васильевского острова. Бывший пакгауз Санкт-Петербургской Биржи, этот внушительный дом сегодня вмещает и научные лаборатории, и знаменитый Зоологический музей (рис. 1). Но, помимо зоологов, там работают и ученые, которые изучают динозавров и других древних животных. Поэтому — держим путь туда!

Александр Аверьянов: о карьере я не думал, а шел просто заниматься наукой

Первая наша остановка — лаборатория териологии. Из названия ясно, что основной предмет изучения здесь — это млекопитающие, вымершие и современные. Но доктор биологических наук Александр Олегович Аверьянов (АА), который здесь работает, известен во всем мире еще и как крупный специалист по динозаврам. Сегодня он поделится с «Биомолекулой» (БМ) историей, как же так вышло, и расскажет, чем целыми днями заняты знаменитые палеонтологи.

От генетики к динозаврам

БМ: Здравствуйте, Александр Олегович! Спасибо, что нашли время для беседы. Расскажите, пожалуйста, о своем пути в науке. Выходя из школы, вы уже планировали заниматься палеонтологией? Как вы выбрали свою карьеру и место, где учиться?

АА: Я заканчивал биологический факультет Ленинградского университета имени А. А. Жданова (сейчас — Санкт-Петербургского государственного университета). Тогда, в 1988 году, это был еще биолого-почвенный факультет. А как я его выбрал? Что ж, я интересовался биологией еще в школе. При этом в нашей школьной библиотеке на момент моего обучения был книжный фонд 1950-х, и вы можете представить, что за книги там были: сочинения Лысенко, где писалось, что генов не существует, а генетика — это продажная девка империализма. Знания такого рода были у меня до 9 класса. А потом у нас стал вести биологию молодой учитель, который и рассказал нам про генетику. Меня его рассказы поразили. Я ходил два года в кружок генетики при Дворце пионеров и занимался там дрозофилами [1]. Ставил с ними опыты. Ну а вторым моим увлечением после генетики была палеонтология. Поэтому на первых порах после школы я еще какое-то время не знал, чем хочу заниматься.

Все решила встреча с моим будущим учителем — Львом Александровичем Несовым, который был палеонтологом и работал на кафедре зоологии позвоночных Ленинградского университета. Это был очень харизматичный человек, и устоять перед его влиянием было крайне сложно. К тому же его интересы совпадали с моими. Так я стал палеонтологом. О карьере я не думал, я шел заниматься наукой, потому что меня интересовала эволюция жизни на Земле.

БМ: А где вы защищали кандидатскую диссертацию? В родном университете?

АА: После окончания университета я попал сюда, в Зоологический институт. Работал стажером, затем поступил в аспирантуру в Академию наук. В 1994 году защитил кандидатскую диссертацию, еще через 4 года — докторскую. Интуитивно я понимал, что защищаться нужно как можно раньше, и я рад, что так и поступил. Пройдя через все формальности на пути ученого, я мог больше не отвлекаться на это, сосредоточившись на работе.

Как работают палеонтологи

БМ: Иногда находки ограничиваются лишь несколькими костями. Как, имея перед собой такой ограниченный материал, ученый может реконструировать облик динозавра, да еще и отнести его к тому или иному семейству или роду? Можно ли по одной кости узнать, кто был ее хозяином и как он выглядел?

АА: Это самый распространенный миф о палеонтологах, якобы мы по одной кости восстанавливаем целого динозавра. Такого не бывает. Невозможно по одной кости узнать, как выглядела вся рука.

Как же происходит определение? Давайте посмотрим вместе (видео 1).

БМ: А для сравнения ваших находок с другими известными окаменелостями вы используете какие-то специальные базы данных?

АА: Да. Сейчас, например, я занимаюсь стегозаврами из местонахождения Шестаково в Западной Сибири. Мы изучаем позвонок, плечевую кость — она сохранилась целиком (рис. 2) — и шип. Все они были найдены в последние 10–15 лет.

Наша цель — определить место этого стегозавра на филогенетическом древе. Для этого мы используем специальные базы данных, которые называются таксон-признаковыми матрицами. В них собраны десятки, а иногда и сотни разных признаков, проанализированные учеными из разных стран. Мы же добавляем в матрицу нашего динозавра и оцениваем для него те признаки, какие возможно. Например, смотрим на размер бугорка трицепса на плечевой кости — большой он или маленький. После этого компьютер обработает новую информацию и впишет исследуемый таксон в общее древо.

БМ: Такие базы есть для каждой группы динозавров?

АА: Да. И каждая такая матрица — это результат большого труда. В нашей, например, собран 31 таксон, все они оценены по 115 признакам. Чем больше таксонов и признаков в матрице, тем она точнее и тем больше времени у компьютера занимает построение деревьев. Мы закодировали для нашего шестаковского стегозавра всего 11 признаков из 115, но это уже кое-что. Мы уже можем получить древо, на котором видно, что наш стегозавр находится в основании семейства стегозаврид.

БМ: Вероятно, в будущем подобные матрицы будут становиться все точнее?

АА: Верно. Эта отрасль науки возникла сравнительно недавно, в конце прошлого века. Тогда стали обращать внимание на многие признаки, которые раньше игнорировались, и строить признаковые матрицы. Со временем признаки переоценивались, и некоторые матрицы в конце концов стали очень надежными. Разумеется, не для всех групп. Например, для завропод ни одной хорошей матрицы нет. В частности, это связано с тем, что при захоронении гóловы завропод часто отсоединялись от длинной шеи, и определить, к какому скелету относится тот или иной череп, практически невозможно. С другой стороны, у стегозавров эволюция шла для нас понятно, все признаки у них однозначно распределены и скоррелированы, поэтому с ними работать гораздо проще.

БМ: А вы сами дополняете уже существующие матрицы, такие как эта?

АА: Да, для зайцеобразных, которыми я занимался в рамках диссертации, я составлял матрицы сам. И в этой работе, которая еще не окончена, к матрице, возможно, будут добавлены новые признаки, но их еще нужно проверить. Чтобы добавить в матрицу признак, нужно найти его у всех таксонов, присутствующих в матрице. Иногда это можно сделать, используя литературу. Но часто нужно ездить по музеям и смотреть на реальные находки, ведь многие признаки в литературе не описаны — авторы статей могли просто не знать об их важности, а потому не обращать на них внимания. Поэтому хорошие матрицы составляют люди, которые имеют возможность ездить по миру и изучать коллекции.

БМ: Получается, кости, которые лежат в музеях десятилетиями, в какой-то момент оказываются важными, потому что обладают признаками, которые раньше никто не замечал?

АА: а, так и происходит. Все потому, что методы анализа совершенствуются, и из старых материалов нам удается извлечь все больше информации. Скажем, раньше мы находили череп и не могли посмотреть, что у него внутри. Можно было только описать находку по наружным признакам. А чтобы заглянуть внутрь, череп нужно было пилить. Так делали, если материал был массовый: много черепов особей одного вида. Тогда часть черепов пилили на продольные срезы и по этим срезам восстанавливали внутренние структуры. Приходилось жертвовать находками, но другого способа не было. Сейчас же пилить ничего не нужно. У нас появились методы компьютерной томографии [2], и я как раз работаю в основном с ними. Вот как это выглядит (рис. 3).

Компьютерная томография в совокупности с филогенетическим анализом дает фантастические результаты, мы узнаем много нового в том числе и о старых находках. Можно сказать, что сейчас в палеонтологии происходит революция, или своеобразный ренессанс [3]. Давно принятые положения систематически пересматриваются для многих таксонов позвоночных. Только подумайте: люди изучают динозавров 200 лет, и больше половины из них были описаны после 1995 года — в последние 20–30 лет. Сейчас известно около полутора тысяч видов динозавров, и количество новых таксонов растет по экспоненте.

БМ: То есть работать с появлением томографов и мощных компьютеров стало проще?

АА: Не совсем так. Возможности стали шире, но работать все же надо, и для работы нужны большие знания. Самое сложное в работе с томографиями — это сегментация. Каждую кость, которую видно на томографических срезах, я обвожу на экране вручную. Так получается избежать ошибок, которые делает компьютер. Процесс это кропотливый, учитывая, сколько снимков нужно обработать. На одну находку уходит порой несколько месяцев, если заниматься исключительно ею. Зато, когда сегментация проведена, мы можем получить трехмерную модель каждой отдельной кости и изучить анатомию всех частей черепа, скрытых от нас в породе. Увидеть, как кости располагались друг относительно друга.

Опять же, здесь передней части черепа не хватает. Если бы у нас была только эта находка, мы бы никак не восстановили его утраченную часть. Но у нас есть целые черепа динозавров из той же группы парвикурсорин (динозавры-тероподы, входящие в семейство альваресзаврид), которые в основном известны в Монголии, и мы можем представить, как могло выглядеть это животное, хотя по некоторым признакам мы видим, что это был другой вид. Данная сегментация для этого вида будет проведена впервые.

БМ: То есть этот череп — уникальная находка?

АА: Нет, в США также есть целые черепа таких динозавров. Но у них некому провести качественную сегментацию.

Где ученые ищут динозавров

БМ: Большое место в жизни палеонтологов занимают экспедиции — поиск тех самых окаменелостей. У нас на планете много мест, где сегодня ищут кости динозавров? Еще не все выкопали?

АА: Ну, во-первых, вы, наверное, знаете, что динозавры не вымерли.

Рядом с нами живет около 10 тысяч видов хищных динозавров — это птицы. А сколько видов нептичьих динозавров существовало 200 миллионов лет назад, мы не знаем, но думаем, что их было очень много и жили они везде. Те же полторы тысячи видов, что нам известны — это лишь крохи былого разнообразия. И пусть пока мест, где сейчас находят динозавров, немного, их число постепенно увеличивается.

Скажем, сейчас нашли огромное количество динозавров в Таиланде, где никто раньше не предполагал их встретить, поскольку там тропические леса, а в лесу не бывает обнажения нужных пород. Однако палеонтология в Тайланде сегодня очень популярна. Принцесса Маха Чакри Сириндхорн — фанат динозавров, и эта область науки там хорошо финансируется. Туда едет огромное количество специалистов, из Тайланда мы знаем уже в несколько раз больше динозавров, чем из России. При этом территории несопоставимые.

Важные местонахождения расположены в Якутии, там недавно были найдены новые тазовые кости стегозавров. Но добираться до места раскопок в этом регионе часто очень сложно. Сперва нужно ехать, потом плыть по реке, лететь на самолете и, наконец, долго ехать на вездеходе.

Узбекистан, куда я когда-то ездил, тоже уникален. Он дает нам возможность изучать животных, которые жили в середине мелового периода, а это время считается белым пятном в исследовании эволюции. В других местах отложений этого возраста нет.

БМ: А какие самые крутые находки динозавров случались в России?

АА: А у нас есть киякурсор. Он относится к группе цератозавров — хищных динозавров, которые по всей Земле вымерли в юрском периоде, но в Шестаково они сохранились до нижнего мела (рис. 5). Находка крайне неожиданная, ведь это примитивный древний хищник, оказавшийся в меловом периоде, когда уже практически была сформирована современная фауна.

Кроме того, это всего лишь второй хищный динозавр, описанный в России. Первым был килеск из средней юры Красноярского края — предок тираннозавра рекса, живший за много миллионов лет до него. У нас, к сожалению, нет верхнемеловых отложений. То есть они есть на Дальнем Востоке, и там находят огромное количество утконосых динозавров, но хищные динозавры там почему-то очень редки. Хотя в Монголии, наоборот, хищников находят множество.

БМ: Ездят ли российские палеонтологи за рубеж? Или работы в поле хватает и на территории России?

АА: Ездят в Таджикистан, Казахстан — там, недалеко от Алматы, недавно нашли скелет анкилозавра. Но в основном мы сейчас работаем в России. Россия — это недоисследованная страна. Тут есть, где развернуться.

БМ: А зарубежные коллеги приезжают в Россию? Они рвутся к нам, на недоисследованные территории?

АА: Нет, не рвутся. Тут довольно сложный материал. В других регионах материал полнее и его легче добыть. Например, в Монголии, где пустыня и кости обнажены. Кроме того, большинство специалистов стремится развивать палеонтологию в своих странах, и это нормально.

Тем не менее, и в нашей стране бывают случаи, когда раскопки финансируются зарубежными институтами. Так, у нас много работал бельгиец Паскаль Годефруа из Королевского бельгийского института естественных наук в Брюсселе. Приезжал в Якутию, на Дальний Восток. Усилиями его команды было извлечено огромное количество динозавров из России. Это, пожалуй, самый яркий пример положительного сотрудничества.

Неудавшиеся млекопитающие

БМ: Расскажите про исследования млекопитающих. Все же вы работаете в лаборатории териологии.

АА: И правда, формально моя тема — это современные зайцеобразные, и я ими занимался очень долго. А исследовать динозавров я никогда особенно не планировал, но так вышло, что в Узбекистане, где я работал сперва со своим учителем — Львом Александровичем Несовым, а потом и после его смерти, был большой материал по азиатским динозаврам, которыми никто не занимался. Так я стал специалистом и по динозаврам тоже. Это, так сказать, стало моим хобби.

Но моим главным интересом всегда были мезозойские млекопитающие. Раньше в России их не было, за последние же 30 лет — сотни находок, в том числе в Шестаково. Это очень много, ведь целенаправленно искать их стали относительно недавно.

Сейчас мы работаем над черепом, но его сохранность оставляет желать лучшего. Все кости раздроблены, такое ощущение, что животное кто-то ударил мешком по голове.

БМ: Получается, что материал для изучения все-таки сильно ограничен, если приходится работать с такими сложными случаями?

АА: Мы находим окаменелости в таких породах, где лучшей сохранности ждать не приходится. Поэтому мы не можем ждать других находок. Надо работать с тем, что есть. Для определения млекопитающих также существуют таксон-признаковые матрицы, и они понятнее, так как у мезозойских млекопитающих есть зубы — а они очень информативны. Вообще, эти животные долго были известны исключительно по зубам, и, найдя новый зуб, обычно мы можем сказать, кому он принадлежал.

БМ: А древние млекопитающие сильно отличались от современных видов?

АА: Они были куда разнообразнее, это точно. Современные млекопитающие — это вымирающая группа. Если лягушек на Земле обитает около 8 тысяч видов, то млекопитающих — всего 5,5 тысяч видов, и для большинства их отрядов вся эволюция осталась в прошлом. Процветают только избранные: грызуны, рукокрылые, копытные. Хищники пока теплятся, а вот приматы, по сути, — вымирающие реликты. Вероятно, они были самой неудачной группой, которой лишь ввиду какой-то цепочки случайных событий удалось выйти на финишную прямую в развитии интеллекта. Возникновение разумной жизни, конечно, было закономерно, но какая группа дойдет до финиша, это было неясно. Мне кажется, это должны были быть хищные динозавры, но на них упала комета, и освободившееся жизненное пространство заняли млекопитающие, удел которых был шугаться каждого шороха в ночи. Наследие этого незавидного существования мы видим до сих пор. Вы же знаете, что половина видов млекопитающих — это ночные животные, у которых нет цветного зрения? Все потому, что наши предки его не имели.

Конечно, способность видеть мир в цвете — не единственное приобретение современных видов. Так, мы изучаем, как у млекопитающих происходило развитие слухового аппарата. Например, у докодонтов из юрского периода ухо еще находилось в нижней челюсти, которая состояла из нескольких костей, а не из одной — как у нас. Потом, у более поздних видов, эти кости превратились в слуховые косточки. Вообще, эволюция слуха — это очень интересно.

БМ: А что касается зайцеобразных? У них есть будущее?

АА: Это очень компактная группа, и в ходе эволюции они менялись довольно мало, так как у них был очень удачный морфотип. Из-за этого развитие зайцев тяжело изучать, у них сложно найти отличительные признаки отдельных видов. Те зайцы, что жили в олигоцене, такие же, как современные. Когда я изучал массовый материал по зайцеобразным, я находил множество признаков, которые встречались как варианты внутри видов, и это осложняло дело. Зато я хорошо понял, что такое изменчивость в популяции. Позднее мне это сильно помогло при работе с динозаврами. Некоторые виды динозавров описаны по одному-единственному скелету, и часто — ошибочно. Если присмотреться, оказывается, что некоторые находки — это не разные виды, а остатки особей одного вида, отличия у которых обусловлены как раз изменчивостью. Но палеонтологам нужны крутые публикации, а для этого нужно описывать новые таксоны. Отсюда такая небрежность.

Статья за статьей

БМ: Какие у вас планы на ближайшие годы? Новые экспедиции или изучение уже имеющихся находок?

АА: Я много ездил по экспедициям. Мне нравилось бывать в Узбекистане. В пустыне копать не надо, кости просто лежат под ногами. Но в последние годы я в экспедициях активно не участвую, есть более молодые специалисты. Мне же хватает работы с уже имеющимся материалом. У меня в проектах больше 50 статей по динозаврам, млекопитающим, птицам. Приходится выбирать, что наиболее важно, чем заняться в первую очередь. Пишем статью за статьей.

БМ: А какие еще направления развиваются в вашей лаборатории?

АА: У нас есть специалисты по мамонтовой фауне, а также по систематике современных млекопитающих. Сейчас появились молекулярные методы работы. От нас отделилась лаборатория, где были освоены методы изучения древней ДНК. Чтобы ее исследовать, нужны специальные чистые условия — для предотвращения загрязнения генетического материала. Мы в нашем Институте смогли их создать.

Увидеть ход эволюции

БМ: Дайте какой-нибудь совет тем, кто только хочет начать карьеру палеонтолога. Куда идти учиться? Какие навыки развивать?

АА: Динозавры — популярная тема. Ими многие интересуются, но одно дело — интересоваться, и совсем другое — заниматься. Чтобы исследовать такую сложную группу животных, нужно знать огромное количество материала, все время читать статьи, которых выходят тысячи. При этом изучение литературы ничего не даст, если вы не видите окаменелости в натуре, а изучение окаменелостей невозможно без теоретического знания. Поэтому палеонтолог всегда ходит по замкнутому кругу: литература, кости, снова литература. Нужно быть к этому готовым.

По поводу учебы: самое главное — ни в коем случае не нужно идти на кафедры палеонтологии геологических факультетов. Если вы хотите заниматься динозаврами, эта палеонтология не для вас. Вам надо идти на биологический факультет на кафедру зоологии позвоночных. В МГУ есть очень сильная кафедра, там есть большой практикум по зоологии, который необходимо пройти. Также хорошая кафедра есть у нас, в Санкт-Петербурге.

БМ: А в каких специалистах нуждается современная палеонтология? Может быть, в молекулярщиках, раз эти методы так быстро развиваются?

АА: Молекулярная филогения оказывает на нашу область большое влияние, но метод имеет и ограничения [8]. С его помощью можно эффективно определять лишь родство близких друг к другу животных (например, родство отца и сына можно определить с точностью до 100%), но чем родство дальше, тем меньше точность анализа. К сожалению, молекулярные биологи обычно считают, что их подходы — единственно верные. Палеонтологию они игнорируют. Между тем, палеонтология — это единственная наука, которая дает нам документальные подтверждения эволюционных процессов. Другого способа воочию увидеть ход эволюции нет. Только изучать окаменелые остатки.

Игорь Данилов: древние черепахи — моя судьба

Игорь Геннадьевич Данилов (ИД) — ведущий научный сотрудник лаборатории герпетологии и заместитель директора по научной работе ЗИН РАН, а еще — увлеченный палеонтолог и специалист по ископаемым черепахам. О своем деле и родном институте он может говорить бесконечно, чем мы и воспользовались.

Первая энциклопедия

БМ: Здравствуйте, Игорь Геннадьевич! Расскажите, пожалуйста, как вы поняли, что вы будете зоологом, а затем — герпетологом?

ИД: Выбор пути в науку — это очень важная вещь для молодого человека, и большую роль тут могут сыграть родители, которые с детства поддерживают твои интересы. Так, по крайней мере, было у меня. Я до сих пор помню, как я, шестилетний, сидел на коленях у отца и листал Большую советскую энциклопедию. Он, не имея высшего образования, постепенно покупал по одному тому третьего издания по 5 рублей за книгу и выкупил все 30 томов. По тем временам это были большие деньги. И в одном из томов я впервые увидел изображение динозавра. Конечно, этот страшный зверь привлек мое внимание, а когда в 11–12 лет я уже умел пользоваться энциклопедией сам, я эту статью увидел вновь и начал читать о динозаврах все, что удавалось найти. А задача была нелегкая — в детских библиотеках палеонтологической литературы не было. В итоге книги мне передавала Наталия Борисовна Ананьева — мама моего одноклассника Ромы Ананьева. Она руководит лабораторией, в которой я теперь работаю.

БМ: Как же увлечение динозаврами привело вас к изучению черепах?

ИД: Я считаю, это была моя судьба — заниматься черепахами. Еще в школе Наталия Борисовна познакомила меня с палеонтологом Львом Исааковичем Хозацким. Он сразу сказал, чтобы о динозаврах я забыл, и предложил мне заниматься черепахами. Изредка он давал мне какие-то задания, и я старался их выполнять. Потом, после школы, я поступил в Ленинградский университет, но на вечернее отделение. Это означало, что днем мне нужно было где-то работать. И снова меня поддержала Наталия Борисовна — взяла меня к себе в ЗИН РАН. Так я попал в лабораторию герпетологии. Долго увлекался лягушками, но после окончания аспирантуры встретил Владимира Борисовича Суханова — большого специалиста по черепахам, и уже он сделал-таки из меня черепашатника. Так, через 10 лет после беседы с Хозацким, круг замкнулся.

Герпетология и древние черепахи

БМ: Получается, лабораторию вам менять уже не пришлось?

ИД: Нет, в лаборатории герпетологии мы занимаемся земноводными и пресмыкающимися, и моя основная область — это современные и древние черепахи. Но специалистов разных у нас много: по амфибиям и рептилиям. У нас в шкафах хранится большое количество типовых экземпляров разных животных (рис. 8). Это эталонные образцы, с которыми ученые сравнивают новые находки. Это поистине «золотая» коллекция. Ее начал собирать еще Петр I, а мы продолжаем. Уход за типовыми образцами ведется постоянно, при изучении старых коллекций и описании новых видов — добавляются новые типовые образцы.

В марте этого года нас постигло горе — от нас ушел выдающийся специалист Николай Люцианович Орлов, муж Наталии Борисовны. Он был большим знатоком герпетофауны Кавказа и Азии, постоянно описывал новые виды змей, лягушек, ящериц. Благодаря его труду наша коллекция значительно расширилась, это был ученый мировой величины. Смерть Николая Люциановича — это большая потеря для отечественной и мировой науки.

БМ: А где хранится ваша коллекция черепах? И как вы их изучаете?

ИД: Все лежит в хранилище коллекций ЗИН РАН на севере города. Там у нас несколько помещений со стеллажами, где и черепахи, и динозавры, и другие находки. Там же у нас установлено современное оборудование. Есть 3Д-сканеры и 3Д-принтеры для печати копий ископаемых образцов, пескоструйная и препаровальная машины для глубокой очистки окаменелостей от породы (видео 2). Там мы осуществляем большой пласт работ. Бывает, что кости приходят к нам все раздробленные, в виде кучи осколков. Их нужно склеивать — это очень кропотливый труд.

Что касается специфики моего объекта, то черепахи — группа довольно обособленная. Сейчас считается, что все они происходят от одного корня. Соответственно, у них довольно долгая эволюция, и многократно в разных регионах у черепах возникали разные жизненные формы. Так, морские черепахи возникали в истории несколько раз. Точно так же и сухопутные несколько раз осваивали сушу (рис. 10). Современные сухопутные черепахи могут жить даже в пустыне, при очень суровых условиях, вдали от источников воды.

БМ: По внешнему виду черепах вы определяете, в каких условиях они жили?

ИД: Да. Черепахи — хорошие биоиндикаторы, и по их морфологии можно судить о среде обитания. Где черепаха жила: на суше, в пресном водоеме, в море или в океане, у берега или вдали от берега, в реке или в пруду. Так, в Монголии, где сейчас черепах нет, миллионы лет назад — в миоцене — они были, и жили они в кустарниковых зарослях в биоме, похожем на современные африканские саванны.

Жили сухопутные черепахи и в Крыму, где сейчас обитают только болотные виды, но в этом случае их размер был гораздо меньше, чем у монгольских. Почему так вышло? На эту тему можно спекулировать. Потому ли, что тогда Крым был островом, или им не хватало еды? Получается, наша главная задача — изучать закономерности, ход эволюции. Мы исследуем, какие животные жили в то или иное время, и в какой среде.

Среди песка

БМ: Я знаю, что вы участвовали в совместных палеонтологических экспедициях с Александром Олеговичем Аверьяновым. Расскажите про экспедицию, которая запомнилась вам больше всего.

ИД: Я с Александром Олеговичем познакомился в 1991 году, и тогда он как раз пригласил меня в экспедицию — в Среднюю Азию. «Заодно инжира поешь, персиков, абрикосов», — хорошо описывал. И, конечно же, я согласился. 3 августа 1991 года мы вылетели в Ташкент.

В пустынях в тот раз мы провели полтора месяца. Посетили местонахождения ископаемых животных в четырех республиках: Казахстане, Узбекистане, Туркменистане и Таджикистане. Ездили свободно, так как все это был Советский Союз, но своего транспорта у нас не было. Передвигались автостопом. С собой рюкзаки, вместо палаток — полиэтиленовые трубы. Залезаешь в такую трубу в спальнике, и ни дождь, ни ветер тебе не страшны. Но в целом условия были спартанские: нормально помыться за все время у нас вышло лишь дважды.

БМ: И все ископаемые находки вы носили с собой в рюкзаках?

ИД: Да, все на себе. Со временем в рюкзаках уменьшалось количество тушенки и сгущенки и увеличивалось число банок с окаменелостями.

БМ: Тяжело было работать в пустыне?

ИД: Да, условия там довольно суровые, особенно в центральной части пустыни Кызылкум. 10 дней мы проработали в широко известном местонахождении — урочище Джаракудук, и забыть эти дни сложно. Подъем в 7 утра, когда солнце уже встало, но земля еще не прогрелась. Пьем чай, быстро завтракаем и километр идем до точки. Все, начинается работа: ложимся на живот и ползаем по песку до обеда.

БМ: А зачем ползать?

ИД: Чтобы увидеть кости. С высоты человеческого роста их просто не видно — они там очень маленькие. Поэтому нужно ползать и последовательно осматривать участок за участком. Поработал до обеда, потом двухчасовой перерыв. Выпиваешь пару кружек воды и лежишь под тентом, пережидаешь жару. Доходило до 48 градусов в тени, поэтому шевелиться было затруднительно. Ну а с четырех часов дня снова ползаем, уже до самого вечера. По дороге в лагерь собирали хворост (саксаул и ферулы), разводили костер, ужинали, смотрели на звезды. Звездное небо там очень красивое, прекрасно виден Млечный путь.

БМ: А где вы брали воду?

ИД: В двух километрах от лагеря была скважина. Мы ходили к ней каждые два дня ночью, когда солнце уже село. Вода в скважине была соленая. Суп хорошо получался, а вот к чаю нужно было привыкнуть.

БМ: Такое путешествие точно не для всех.

ИД: Это верно! Я помню день, когда Александр Олегович сказал, что мы едем домой. У нас тогда был большой пеший маршрут, и мы возвращались в лагерь уже из последних сил.

Так вот, на ближайшей ферме мы договорились с местными, что на следующее утро нас заберет машина. Просыпаемся в 6 утра — песчаная буря. До обеда все было в песке, солнца не видно. А потом машина действительно приехала, вот только это был грузовой фургон, и место для нас было приготовлено в закрытом кузове без окон, где уже ехал стреноженный верблюд. Вот так мы добирались — по бездорожью, в темноте, забившись в угол, чтобы не потревожить животное.

Теперь я понимаю, что мы сильно рисковали. Без машины в пустыню ехать опасно. Если подвернешь ногу, не выберешься.

БМ: Сейчас в экспедициях, вероятно, условия лучше?

ИД: Да, разумеется. Когда мы ездили в те же места в международную экспедицию с американцами и англичанами, лагерь выглядел уже совершенно иначе. У нас было четыре автомобиля, две юрты, душ и тонна питьевой воды, которую нам привозили за 80 километров, из Учкудука. Душ в центре пустыни — это невиданная роскошь.

Но и тяжелые условия палеонтологов обычно не останавливают. Когда ты натыкаешься на какую-то находку и извлекаешь ее из земли, это незабываемый момент. Ведь ты первый человек, который ее увидел. Она лежала в породе миллионы лет, а потом досталась тебе. Ради такого момента можно вытерпеть многие неудобства.

Сохранить сокровища для потомков

БМ: Давайте напоследок поговорим немного о планах и заветных желаниях. Как заместитель директора по научной работе, чего бы вы хотели для своего Института? К чему стремитесь?

ИД: Забот у нас очень много. Отдельно скажу про наш Зоологический музей. У нас огромная экспозиция — больше 20 тысяч экспонатов. При этом наш музей — это подразделение Института, то есть он находится в ведомстве Министерства науки и высшего образования. Это значит, что от Министерства культуры на музейную деятельность денег мы не получаем. Для этого надо еще преодолеть ряд бюрократических барьеров, но мы стараемся.

Есть сложности и с ремонтом, ведь хочется, чтобы музей был в отличном состоянии, а этого пока не удается. У нас историческое здание, и любые ремонтные работы в нем очень трудно согласовать. Было время, когда у нас старые лампы падали на посетителей, обваливалась штукатурка. Сейчас лампы мы поменяли, сделали на хорах новое освещение. Теперь у нас там обновленное выставочное пространство для временных выставок, читаются научно-популярные лекции. Но впереди еще много дел. В здании нет горячей воды, оно не предназначено для людей с ограниченными возможностями, экспозиции нужна новая маршрутизация.

Наконец, нам нужно содержать научную коллекцию, включая музейную экспозицию. Это тонны спирта, этикетки, банки, упаковочные материалы, живые культуры микроорганизмов. Работа морозильных камер, где хранятся остатки мамонтов. Мы ждем, что ситуация изменится. В 2024 году был принят закон о биоресурсных коллекциях, поэтому есть шанс на получение финансирования.

БМ: Насколько я знаю, музей у вас очень популярный?

ИД: У нас порядка 300 тысяч посетителей в год, но хотелось бы увеличить пропускную способность музея до миллиона. Для этого нужна реконструкция помещений, установка систем вентиляции и многое другое.

БМ: А хранилище палеонтологических коллекций входит в музей, или это разные отделения?

ИД: Нет, не входит. И там тоже непочатый край работы. Я начал заниматься палеонтологической коллекцией в 2004 году. Установил стеллажи, контейнеры (рис. 14). Сейчас здесь места уже не хватает. Чтобы выйти на следующий уровень, нужно делать ремонт, монтировать современные системы хранения. Это большие деньги. Постепенно нам их дают, поэтому я с оптимизмом смотрю в будущее. Главная моя задача — сохранить все эти сокровища для потомков. То, что не успеем исследовать и описать мы, опишут они.

БМ: А коллеги из каких-то других институтов приезжают смотреть вашу коллекцию окаменелостей?

ИД: Сейчас это в основном коллеги из отечественных учреждений. Но так как это коллекция мирового значения, раньше, до введения ограничений, к нам приезжали ученые со всего мира. Осуществлялся и обмен образцами. Мы получали какие-то коллекции из-за рубежа на изучение, в обмен отправляли свои. В научной работе это норма.

Что ж, на этом наше путешествие в ЗИН РАН подошло к концу. Но если вам рассказов о динозаврах показалось мало, предлагаем вам обратить внимание на следующие научно-популярные книги об этих доисторических ящерах:

• Антон Нелихов: «Динозавры России: прошлое, настоящее, будущее»;
• Райли Блэк: «Как умирали динозавры. Убийственный астероид и рождение нового мира»;
• Доюн Ким: «Необычная жизнь динозавров»;
• Даррен Нэйш и Пол Барретт: «Динозавры: 150 000 000 лет господства на Земле»;
• Стив Брусатти: «Время динозавров. Новая история древних ящеров»;
• Стив Брусатти: «Эра млекопитающих. Из тени динозавров к мировому господству».

На каждую из них на нашем сайте уже есть рецензия.

Литература

1. Модельные организмы: дрозофила;
2. Мозг под наблюдением: путеводитель по методам нейровизуализации;
3. Золотой век палеонтологии;
4. Король, королева, император — как тираннозавра поделили на три вида и почему передумали;
5. Alexander O. Averianov, Ivan T. Kuzmin, Pavel P. Skutschas, Hans-Dieter Sues. (2025). First record of Carcharodontosauridae (Dinosauria, Theropoda) in the Upper Cretaceous Khodzhakul Formation of Uzbekistan. J. Paleontol.. 99, 206-218;
6. 10.6084/m9.figshare.c.7218571;
7. Alexander O. Averianov, Thomas Martin, Alexey V. Lopatin, Pavel P. Skutschas, Dmitry D. Vitenko, et. al.. (2024). Docodontans from the Lower Cretaceous of Yakutia, Russia: New insights into diversity, morphology, and phylogeny of Docodonta. Cretaceous Research. 158, 105836;
8. Ископаемая биомолекула: иголка в стоге сена?;
9. Клещевой энцефалит: крошечный укус — серьезные последствия;
10. Maria V. Orlova, Vladimir A. Mischenko, Igor V. Doronin, Marina V. Zabashta, Nikolay V. Anisimov, Ivan V. Vyalykh. (2024). Tick-Borne Encephalitis in the Russian Caucasus: Virus Was Detected for the First Time on the Border of Europe and Asia Minor. Vector-Borne and Zoonotic Diseases. 24, 177-180;
11. Sofia D. Shvets, Alexander O. Averianov, Pavel P. Skutschas, Ekaterina M. Obraztsova, Igor G. Danilov. (2026). Turtles from the Lower Cretaceous of Transbaikalia, Russia, with insights on relationships of sinemydid/macrobaenid turtles and palaeobiogeography of Early Cretaceous turtles of Asia. Journal of Systematic Palaeontology. 24.