Конкурс «Био/Мол/Текст»-2026/2027

Эта работа опубликована в номинации «Академия & Бизнес»» конкурса «Био/Мол/Текст»-2026/2027.

Генеральный партнер конкурса и партнер номинации — международная инновационная биотехнологическая компания BIOCAD.

---

«Книжный» спонсор конкурса — «Альпина нон-фикшн»

Еще до середины прошлого века диагноз «рак крови» был равносилен смертному приговору для пациента. В отличие от большинства сóлидных опухолей, локализованных в конкретном органе, «рак крови» или, вернее сказать, гемобластоз — системное заболевание. Под атаку попадают костный мозг, клетки крови и лимфоидные ткани [1], [2]. Не стоит говорить, что скорость развития такой патологии иной раз крайне высока, а ее незаметность поначалу, вкупе с отсутствием лечения, делали болезнь непобедимой. Осложнялось все и тем, что ученые до конца не понимали биологию самого рака. Но «ждать и надеяться», как советовал герой известного романа А. Дюма, в данном случае представлялось невозможным — на кону стояли десятки тысяч человеческих жизней. К счастью, в середине прошлого столетия авангард инструментов исследователей пополнили цитогенетические методы, что позволило «взглянуть изнутри» на саму природу гематологических опухолей. Уже в 1960 году была обнаружена Филадельфийская хромосома — хромосомная перестройка, провоцировавшая развитие хронического миелоидного лейкоза . Так исследователи впервые показали, что злокачественные опухоли могут возникать из-за определенных генетических нарушений. А после, как говорится, понеслось — начала активно развиваться молекулярная онкология!

Подробнее об этом можно прочитать в статьях «Таргетная терапия — прицельный удар по болезни» [3] и «От хромосом к молекулам: молекулярная цитогенетика» [4], а также онкологическом спецпроекте «Биомолекулы»: например, в статье «От медицинской онкологии к молекулярной биологии рака» [5].

Молекулярные телохранители раковых клеток

Впервые пролить свет на специфику гемобластозов, а именно — В-клеточных лимфом, удалось Йошихиде Цуджимото и Карло Кроче (рис. 1) лишь в 1984 году [6], [7].

Исследователи занимались изучением особенностей протекания фолликулярной лимфомы (одного из типов Неходжкинской лимфомы — медленно прогрессирующей опухоли лимфатической системы) и обнаружили интересную закономерность — транслокацию хромосомы t(14;18) [8]. Выявленный исследователями ген bcl-2, находившийся на длинном плече 18-й хромосомы, перемещался к регуляторному участку гена тяжелых цепей иммуноглобулинов в 14-й хромосоме (рис. 2).

Кстати, тремя заветными буквами обнаруженный ген окрестили неслучайно: bcl-2 происходит от англ. B-cell lymphoma 2 — B-клеточная лимфома 2. В результате такой хромосомной перестройки (аберрации) ген bcl-2 начинал активно считываться и происходила гиперэкспрессия гена, кодирующего белок — его тоже назвали BCL-2. По мнению ученых, этот белок способствовал повышенной пролиферации раковых клеток [6]. Однако это были лишь предположения. Вопросы о биологической функции белка и механизмах, посредством которых развивались злокачественные новообразования, по-прежнему оставались без ответа.

Разгадать загадку удалось сразу нескольким исследовательским группам. Сначала в 1985 году в Национальном Институте рака (National Cancer Institute, NCI) США Стэнли Корсмейер (рис. 3) вместе со своими коллегами, изучая молекулярные аспекты хромосомной транслокации t(14;18) при фолликулярной лимфоме, также обнаружил сверхэкспрессию гена bcl-2 [9].

Представления о загадочном гене и его продукте — белке BCL-2 — расширили также австралийские ученые из Института медицинских исследований Уолтера и Элизы Холл в Мельбурне (рис. 3). В 1988 году аспирант Дэвид Вокс из лаборатории Сюзанны Кори и Джерри Адамса обнаружил, что BCL-2 действовал иначе, чем известные на тот момент онкогенные белки (например, ABL и c-MYC, которые вызывают агрессивный рост опухолей [8], [10], [11]). Исследователи ввели человеческий белок BCL-2 в гемопоэтические клетки мыши и показали, что герой этой повести вообще не влиял на рост и пролиферацию клеток, но обладал другим свойством — поддерживал жизнеспособность клеток, подверженных стрессу от активации онкогенов, тем самым облегчая последующие этапы неопластической трансформации (или попросту, превращения здоровых клеток в опухолевые) [8]. Уже в 1992 году Дэвиду Воксу удалось доказать, что апоптоз [12] у млекопитающих и беспозвоночных (на примере модельного объекта — нематоды Caenorhabditis elegans [13], в клетки которой внедрили человеческий BCL-2 и обеспечили тем самым их выживание) взаимосвязаны, а механизм запрограммированной клеточной гибели и вовсе эволюционно консервативен [8]. Благодаря этой работе исследования белка BCL-2 вышли за пределы онкогенетики и стали немаловажной составляющей в области фундаментальной биологии апоптоза.

Исследования механизма апоптоза закипели во многих лабораториях по всему миру! Свои эксперименты с успехом продолжал Стэнли Корсмейер. В 1989 году ученого пригласили возглавить лабораторию в Медицинской школе Вашингтонского Университета, где его команда показала, что белок, который кодировался этим геном, блокировал гибель мышиных про-В-лимфоцитов. Суть эксперимента сводилась к тому, что клеточную линию FL5.12 (иммортализованные про-В-клетки мышей, рост которых зависит от присутствия в среде in vitro цитокина — интерлейкина-3) выращивали в стрессовых условиях. Другими словами, убирали фактор роста (тот самый интерлейкин-3). В результате клеточная популяция, которая должна была погибнуть, выживала вопреки этой манипуляции, а сами клетки начинали усиленно экспрессировать белок BCL-2. При этом жизнеспособность сохранялась в течение нескольких суток, но пролиферации (деления) не происходило: клетки оставались в стадии G₀. Так ученые впервые смогли доказать, что развитие опухоли вызвано не чрезмерным или неконтролируемым ростом клеток, а потерей функции нормальной запрограммированной клеточной смерти (апоптоза) [9].

Тогда же стало очевидно, что белок BCL-2 — интересный, но далеко не единственный игрок на поле боя: в его команде есть и другие участники. Внести ясность в картину действий белков вновь удалось лаборатории Стэнли Корсмейера (рис. 4).

Как и любая живая единица, здоровая клетка проходит жизненный цикл, который завершается вполне логичным и, что немаловажно, запрограммированным процессом — апоптозом. Но далеко не всегда клетке удается пожить по полной программе: из-за различных стресс-факторов (например, повреждений ДНК, гипоксии, воздействия химиотерапевтических средств) процесс клеточной гибели неумолим. Тогда почему опухолевые клетки, пребывающие в постоянном стрессе, не вступают на смертный путь?

Именно этим вопросом в 1990-е годы озадачились исследователи. В лаборатории Корсмейера, занимавшей тогда лидирующие позиции по изучению апоптоза в опухолевых клетках, ученые впервые показали, что основной театр действий разворачивается в митохондриях, которые играют роль троянского коня. С виду безобидные электростанции клетки, они запускают процесс клеточной гибели по полной программе, высвобождая в цитоплазму железосодержащий белок — цитохром с. Но как они это делают? Исследователи обнаружили, что в клетке есть специальные белки, которые проделывают микропоры во внешней мембране митохондрий (процесс пермеабилизации) и тем самым способствуют высвобождению цитохрома с. Это приводит к фрагментации молекул ДНК и формированию специальных белковых комплексов — апоптосом, которые активируют инициаторную каспазу-9 при участии цитозольного белка Apaf 1. Далее запускается каскадная реакция образования эффекторных каспаз (а именно: каспазы-3 и каспазы-7), что, в конечном итоге, убивает клетку наповал [14], [15]. В те годы модель апоптоза выглядела упрощенно, и это неудивительно. Ученые еще не успели добраться до ключа разгадки тайны клеточной смерти.

Пока что знания исследователей сосредоточились на BCL-2. В нелегком танце со смертью белками-помощниками для митохондрий оказались белок BCL-2 и, как впоследствии выяснили ученые, целая группа его сподвижников, которые составляют одно семейство. От их взаимодействий напрямую зависит судьба клетки [14]. В 1993 году исследовательская команда Корсмейера совместно с учеными из лаборатории Крейга Томпсона обнаружили и описали первого родственника BCL-2 — белок BAX, который позже отнесут к группе многодоменных белков-активаторов апоптоза [14]. В отличие от BCL-2, этот белок ускорял гибель клеток, но вместе с тем, по неясным тогда причинам, мог каким-то образом связываться с BCL-2.

Уже в 1994 году ученые показали, что BCL-2 и BAX связываются через домены гомологии ВН (BCL-2 Homology domain, консервативную последовательность из 10–15 аминокислот) [14]. В зависимости от того, как прочно состыковывались эти белковые молекулы, клетка либо выживала, либо умирала. Тогда перед учеными только начала приподниматься завеса тайны сложной организации апоптоза. Многие исследовательские группы, работавшие в этом направлении, выдвинули модель, согласно которой ключевыми игроками были лишь BCL-2 и BAX. Однако результаты исследований заведомо опровергали это предположение: были обнаружены другие игроки, которые принимали самое что ни на есть деятельное участие в белковом противостоянии.

В то же время в лаборатории Корсмейера идентифицировали и описали белки BAK и BID, да и в целом внесли определяющий вклад в современную классификацию семейства белков BCL-2. Интересные открытия, пополнившие семейство, сделали и австралийские ученые. Например, в 1998 году Лиам О’Коннор и Дэвид Хуан идентифицировали белок BIM, который способствовал гибели клеток. А уже в 2004 году доктор Алекс Эгле и профессор Сюзанна Кори доказали, что клетки, утратившие белок BIM, предрасположены к развитию опухоли.

По мере того, как продвигались исследования в области функциональной роли семейства BCL-2 и химической структуры каждого из его представителей, появлялось более комплексное понимание о возможных способах борьбы с «неправильными» раковыми клетками. Ближе к концу 1990-х годов стало очевидно, что многие виды злокачественных образований кроветворных тканей зависят от гиперэкспрессии белка BCL-2, а, следовательно, необходимо было придумать способ, как его отключить.

Хорошие и плохие парни

Общими характеристиками белков семейства BCL-2 являются структурные элементы — те самые домены гомологии BH, состоящие из участков длиной до 15 аминокислот [16]. В одном из интервью Стэнли Корсмейер назвал белки BCL-2 семейством, в котором есть «хорошие и плохие парни» [9]. Сегодня известно около 20 таких белков, которые либо способствуют апоптозу (проапоптические белки), либо препятствуют ему (антиапоптические белки) (рис. 5) [17].

Так, например, белки-эффекторы BAX и BAK, содержащие три домена ВН, в ответ на апоптические стимулы запускают программируемую клеточную гибель с помощью пермеабилизации внешней оболочки митохондрий. В спокойном состоянии BAX представляет собой малоактивный мономер или неактивный димер, который плавно перемещается между внешней митохондриальной мембраной и цитозолем [17]. Его брат ВАК, напротив, расположен в самой мембране митохондрий. Но как только поступает сигнал бедствия, эти белки активируются, изменяют свою структуру и сливаются с друг другом (олигомеризация), чтобы потом приступить к образованию пор во внешней мембране митохондрий [16], [18], выпустить на свободу цитохром с и, как позже выяснили ученые, белок DIABLO или SMAC [17] .

Кстати, двойное название белок получил по причине того, что в 2000 году его идентифицировали сразу две исследовательские группы независимо друг от друга (DIABLO (от англ. direct IAP-binding mitochondrial protein) — выдумка австралийских ученых во главе с Дэвидом Воксом, а SMAC (от англ. Second Mitochondria-derived Activator of Caspase) — творчество лаборатории Вана Сяодуна из Далласа) [19], [20].

Если цитохром с отвечает за сборку апоптосом, то SMAC/DIABLO, между делом, нейтрализует другие белки из семейства ингибиторов апоптоза (Inhibitor of Apoptosis Proteins, IAP) — например, XIAP, clAP1, clAP2 и прочие, тормозящие весь процесс за счет связывания эффекторных каспаз [17]. Благодаря слаженной командной работе цитохрома и SMAC каспазам удается появиться на свет, после чего клетка вступает на предопределенный и бесповоротный смертный путь.

Чтобы предупредить и активировать BAX и BAK для выполнения смертельной миссии, в дело вступают другие проапоптотические белки, содержащие только один ВН3-домен (в англоязычной литературе их часто называют BH3 only). Они улавливают сигналы от внутриклеточных повреждений (например, повреждений ДНК, дефицита факторов роста, гипоксии и прочих видов стресса) и передают его BAX и BAK. Благодаря данным современных исследований, некоторых представителей группы BH3 only-белков относят к категории сенсибилизаторов (BAD, BMF, HRK), поскольку они обладают способностью стимулировать пермеабилизацию внешней митохондриальной мембраны без физического взаимодействия с BAХ и ВАК. Вместо этого они связываются с антиапоптотическими белками, речь о которых пойдет чуть позже, и тем самым снижают их способность для блокировки функций BAХ, ВАК и/или BH3 only-белков [17].

Как известно, клетка, будучи единой системой, должна пребывать в равновесии. Для поддержания баланса сил в ней находятся еще одна группа белков — антиапоптотических, которые стремятся всеми силами противостоять неминуемой гибели. Согласно современным представлениям, эти белки за счет наличия α9-спирали «встроены» во внешнюю митохондриальную мембрану или мембрану эндоплазматического ретикулума. Их задача сводится к тому, чтобы предотвратить олигомеризацию ВАК и ВАХ, а также подавить их порообразующую активность [18].

Получается, что в митохондрии разворачивается самое настоящее противостояние белков: одна команда пытается уничтожить клетку, а другая — сохранить ее живой. Даже незначительное изменение численности как с одной, так и с другой стороны может перевернуть с ног на голову весь жизненный путь клетки. Изучая эти процессы на практике, глава лаборатории, мистер Корсмейер, предложил простую модель функционирования BCL-2 в митохондриях. Ученый исходил из предположения, что совместная активность белков, связанных с BCL-2, похожа на реостат, регулирующий интенсивность чувствительности клетки к апоптотическим стимулам. Проще говоря, в основе апоптоза или его блокировки лежит способность одной функциональной группы белков связывать белки другой функциональной группы. Исследователи обнаружили, что такой стыковочной станцией для белков выступает домен BH3. Однако за неимением данных о детальной структуре белков на тот момент было непонятно, как именно работает подобная стыковка.

Ясным оставалось одно: именно с помощью домена BH3 опухолевые клетки нашли лазейку, как сломать всю систему! Поскольку проапоптотические белки (ВАD, PUMA, NOXA, BIM, BIK, BID и прочие) имеют лишь один домен BH3, их легче всего нейтрализовать. Для этого BCL-2 и его коллеги из группы антиапоптотических белков стыкуются с BH3-доменом для захвата противников. В результате стыковки блокируются функции белков, запускающих клеточную смерть. Процесс апоптоза останавливается, и клетка выживает (рис. 8)! По мнению Корсмейера, это свойство белков идеально подходило для разработки противоопухолевых препаратов, которые могли бы ингибировать активность антиапоптотических белков [9], [14].

Параллельно с исследованиями Стэнли Корсмейера, австралийские ученые из Института медицинских исследований Уолтера и Элизы Холл внесли значительный вклад в изучение функциональных особенностей представителей семейства BCL-2. К началу 2000-х годов глава института Сюзанна Кори (рис. 9) решила кардинально изменить направление исследований и углубиться в область структурной биологии, чтобы расшифровать особенности строения белка BCL-2 и компании. Для этого в 1996 году она пригласила в Институт Питера Колмана (рис. 8), который к тому моменту с большим успехом занимался рентгеновской кристаллографией белковых молекул.

Меня привлекла сюда [в Институт] сама идея о том, что белок BCL-2, функции которого для поддержания жизнедеятельности опухолевых клеток были обнаружены Дэвидом Воксом, может быть полезен при создании лекарств от рака. Принцип действия многих противоопухолевых препаратов заключается в том, что они запускают цепную реакцию внутри клетки. Клетка обнаруживает, что она испытывает стресс или „повреждена“ лекарственными веществами, после чего внутри нее щелкает „переключатель самоубийства“, и наступает смерть. Белок BCL-2 находится как раз в этой точке переключения...Очевидно, что нажимать пальцем на кнопку самоубийства довольно опасно. Никто точно не знал, что произойдет.

В лаборатории Питера Колмана начались исследования по получению кристаллов белков семейства BCL-2, а группа Андреаса Страссера и Сюзанны Кори занялась изучением специфики ВН3-доменов, что оказалось крайне важным в будущем на пути создания таргетного лекарственного препарата. Однако для получения лекарства требовались значительные ресурсы, коими научные лаборатории не обладали. Ведь ученым предстояло проделать немалую работу: сначала найти заветную химическую структуру, провести химический синтез, проверить активность как минимум на клеточных моделях — и уже после приступать к поиску оптимального способа доставки вещества в живой организм (иначе — разрабатывать состав лекарственной формы). А в случае неудач — неоднократно повторить всю процедуру с самого начала.

Молекулярное колдовство, или наука встретила деньги

Поэтому пришлось всерьез задуматься о поиске индустриального партнера. Первые шаги сделали ученые из лаборатории Крейга Томпсона в Университете Чикаго (рис. 11), которые провели совместные исследования с химиками из фармацевтической компании Abbott Laboratories (ныне известная как AbbVie Inc., Чикаго, США).

В середине 1990-х в Abbott активно развивалось направление структурной биологии с использованием спектроскопии ядерного магнитного резонанса (ЯМР) [21]. Его руководителем в те годы был Стивен Фесик (рис. 12), который первым разработал метод SAR by NMR (Structure Activity Relationships by Nuclear Magnetic Resonance), предполагавший установление связи «структура—активность» с помощью спектроскопии ЯМР [22]. Такой подход позволял не только определить конформацию белковых молекул-мишеней, но и структуру лигандов (в данном случае — малых органических молекул), взаимодействующих с ней.

Уже в 1996 году совместными усилиями представителей академической среды и индустриального гиганта удалось определить первичную структуру белка семейства BCL-2 — BCL-XL. Так была обнаружена очень важная деталь, объяснявшая поведение белков при апоптозе — гидрофобная бороздка на поверхности белка BCL-XL (рис. 13) [23], [24]. Благодаря этой бороздке происходят белок‑белковые взаимодействия (именно с ней взаимодействуют ВН3-домены проапоптотических белков), что в конечном итоге и нарушает механизм апоптоза раковых клеток [8]. Открытие гидрофобной бороздки на поверхности антиапоптотических белков BCL-2 и ее важность для связывания с проапоптотическими белками семейства стало отправной точкой для разработки соединений, которые избирательно связываются с этим участком и, следовательно, функционально нейтрализуют целевой антиапоптотический белок BCL-2 [16].

Годом позже ученые продвинулись дальше и определили структуру комплекса белков BCL-XL и BH3-пептида, полученного из проапоптотического белка BAК [8]. Использовать весь белок BAК было нецелесообразно, поскольку он отличался склонностью к агрегации, плохой растворимостью, да и в целом оказался не очень удобным объектом для ЯМР-спектроскопии [25]. Исследователи решили облегчить задачу и заменить белок на короткий ВН3-пептид, который куда легче синтезировать, тем более что такая молекула сохраняла способность связываться с BCL-XL (рис. 13).

Сам по себе ВН3-пептид представлял короткую ɑ-спираль из 16 аминокислот, которая замечательно «укладывалась» в гидрофобную бороздку антиапоптотического белка BCL-XL [26]. Благодаря структурному анализу ученым удалось обнаружить, что внутри этой бороздки имеются четыре гидрофобных кармана (Р1, Р2, Р3, Р4), куда помещались четыре консервативных гидрофобных аминокислотных остатка ВН3-домена [27]. Причем данная тенденция оказалась характерна и для других комплексов, например, BCL-XL с ВН3-пептидом BIM (рис. 14) и прочими проапоптотическими белками [26], [28].

Получалось, что для обеспечения хорошего связывания таких молекул необязательно использовать весь белок; достаточно подобрать такую структуру малой молекулы, которая содержала бы сайты, заполняющие гидрофобные карманы. Эта идея легла в основу разработки будущего препарата. Дело оставалось за малым: найти молекулу-имитатора домена BH3 (или ВН3-миметик), чтобы та смогла переключить на себя внимание BCL-2, и таким образом помочь проапоптотическим белкам завершить свою миссию, доведя раковые клетки до состояния неминуемой гибели.

Для будущей молекулы выдвинули ряд важных требований. В первую очередь, обеспечить достижение «терапевтического окна» (такой концентрации активного вещества, при которой наблюдается максимальная эффективность без токсических эффектов для организма), а также блокировать белок—белковое взаимодействие (стыковку про- и антиапоптотических белков) [8]. Ведь целевая функция соединения — запустить процесс смерти раковых клеток, не затрагивая при этом здоровые. Задачка не из легких!

Эстафету в сотрудничестве с бизнес-корпорацией перехватил Институт медицинских исследований Уолтера и Элизы Холл в Мельбурне. К началу XXI века австралийские ученые дали более чем исчерпывающую характеристику белкам, содержащим только ВН3-домен, тем самым сформировав основу для интерпретации данных о структуре представителей семейства BCL-2. Фактически, это был тот самый заветный кусочек пазла, которого не хватало для сборки полноценной картины — молекулы лекарственного вещества. В связи с этим, в начале 2000-х годов компания заключила партнерское соглашение с Институтом о совместных исследованиях.

Первым делом ученые выбрали конкретную мишень — антиапоптотические члены семейства BCL-2. Для поиска нужной химической структуры ученым потребовалось проверить свыше 100 тысяч соединений в библиотеке Abbott, потенциально обладающих сродством к белкам BCl-2. В 2005 году с использованием структурно-ориентированного дизайна [29] и инструментов медицинской химии удалось выявить перспективного кандидата — соединение под кодовым названием АВТ-737 [8], [30] (рис. 15а). Это вещество обладало высокой противоопухолевой активностью и, что немаловажно, аффинностью к белкам BCL-2. После того, как ученые провели химический синтез и получили субстанцию, начались доклинические испытания: на клеточных моделях вещество показало замечательные результаты в отношении опухоли [8]. Казалось бы, заветное лекарство найдено! Однако в дополнительных сериях экспериментов было обнаружено, что далеко не все раковые клетки реагируют на воздействие АВТ-737. Такая устойчивость оказалась связана с тем, что субстанция не воздействовала на другой белок, способствующий клеточному выживанию, а именно — MCL-1 [31]. К тому же, как это часто бывает с фармацевтическими субстанциями, при попытке растворить АВТ-737 эксперименты обернулись неудачей. Крайне низкая растворимость в воде препятствовала адекватному пероральному введению вещества в организм: субстанция сохраняла кристаллическую структуру и попросту не переходила в раствор. Разумеется, что о терапевтической эффективности в таком случае не могло быть и речи. Стало очевидно, что необходима доработка молекулы.

Так в 2009 году появилось новое вещество АВТ-263 (или навитоклакс). По фармакокинетическому профилю и противоопухолевой активности новая субстанция показала сопоставимые результаты со своим предшественником АВТ-737 (рис. 15б) [8]. Но опять произошло непредвиденное: в условиях in vivo вещество начинало ингибировать родственный белок ВCL-XL, который влияет на «выживаемость» тромбоцитов. В результате у пациентов, которые принимали навитоклакс, начинались спонтанные и обширные кровотечения [8], [32]. Не стоит пояснять, что такой эффект мог оказаться фатальным для больных лейкемией.

Работа по совершенствованию химической структуры активного вещества закипела вновь. Основная сложность в поиске оптимальной конфигурации молекулы заключалась в высокой степени сходства доменов связывания у BCL-2 и BCL-XL. Ученым же предстояло сделать так, чтобы разрабатываемое вещество одновременно обладало бы выраженной селективностью к BCL-2 и при этом не ингибировало белок BCL-XL. Для этого было проведено обратное проектирование навитоклакса и родственных структур путем систематического удаления или замены ключевых элементов (групп) связывания с аминокислотными остатками BCL-2. После удаления S-фенильной группы и добавления азоиндольного фрагмента была предложена новая структура, получившая кодовое название АВТ-199, который впоследствии назовут венетоклаксом (рис. 15в) [8].

В 2011 году ученые доказали, что активная субстанция обладает противоопухолевой активностью на моделях ксенотрансплантатов опухолей (фрагментов опухолевых клеточных линий, пересаженных от человека иммунодефицитным мышам). В отличие от классических противоопухолевых препаратов, венетоклакс восстанавливал естественный механизм программируемой клеточной гибели. Вместе с тем, разработанное соединение способствовало подавлению роста опухолей, зависимых от белков BCL-2, in vivo, и при этом не затрагивало тромбоциты человека [33].

Повысить градус растворимости или хитрости технологии

Несмотря на крайне перспективные результаты оценки фармакологических свойств, венетоклакс стал сущим кошмаром для технологов-разработчиков лекарственных форм. Казалось бы, что тут такого — всего лишь сделать таблетку: «шлепнули» субстанцию и вспомогательные вещества на таблет-прессе, и все готово! Однако венетоклакс — крупная, липофильная молекула с большим числом ароматических фрагментов. Для прочного заполнения гидрофобной бороздки белка BCL‑2 такие формы идеальны. Но для разработки лекарственной формы эти же свойства становятся крайне неудобными: увеличивается молекулярная масса вещества, растет площадь гидрофобной поверхности субстанции, а за счет повышения стабильности кристаллической решетки начинает снижаться растворимость в воде [30], [34].

Поэтому технологам предстояло сначала исправить непригодные физико-химические свойства — низкую растворимость вещества в средах желудочно-кишечного тракта, полиморфизм (спонтанное изменение кристаллической структуры, которое может привести к изменению фармакологической активности), — а уже потом думать над составом будущей таблетки. Для решения данного вопроса необходимо было найти комплексный подход, который бы устранял недостатки субстанции с помощью технологических приемов и при этом обладал бы легкостью масштабирования и трансфера технологии с лабораторной площадки в условия непрерывного производства, коль скоро речь шла о перспективах коммерциализации.

На помощь в решении этого нетривиального вопроса вновь пришла сила фармацевтического гиганта Abbott. Еще в 1990-х годах технологи-разработчики компании столкнулись с проблемой ограниченной растворимости ряда перспективных субстанций. На тот момент подходов к повышению растворимости веществ было предложено достаточно, вот только большая их часть могла быть реализована только в лаборатории. Из всех существовавших тогда технологий наибольший интерес вызвал способ создания твердых дисперсий, впервые описанный японскими учеными Секигучи и Оби в 1961 году [35]. В основе такого подхода лежал весьма простой принцип — добавление к труднораствормому активному веществу специального полимерного носителя, который за счет своих гидрофильных свойств обеспечивал бы необходимый профиль растворимости и стабильности субстанции [36].

Однако вещества не просто смешивались с друг другом, а «соединялись» либо посредством взаимного растворения с последующей отгонкой растворителя, либо путем плавления, чтобы смешение компонентов произошло на молекулярном уровне. В результате получалась однородная система. Молекулы полимера начинали встраиваться в каркас кристаллической решетки активного вещества, нарушали его упорядоченную структурную конфигурацию и способствовали переходу кристаллов субстанции в аморфное состояние [36], [37]. Почему это было хорошо? Кристаллы препятствовали растворению вещества, а вот субстанции в аморфной форме переходить в состояние раствора было куда проще и быстрее [37]. Так улучшалась растворимость в воде и средах желудочно-кишечного тракта и повышалась биодоступность. В результате появлялись предпосылки для снижения дозировки активного вещества в готовой лекарственной форме, что не могло не радовать производителей.

Оставался единственный нюанс — придумать аппаратурное оформление процесса, да еще и таким образом, чтобы соблюсти требования надлежащей производственной практики (GMP — Good Manufacture Practice), по возможности сократить расходы на реализацию технологического процесса и уменьшить число единиц оборудования. Внедрять подход с взаимным растворением компонентов представлялось не таким интересным по причине необходимости использования органических растворителей (взрыво- и пожароопасных веществ), которые потом необходимо отгонять и следить за тем, чтобы не был нанесен вред окружающей среде. Способ, предполагающий плавление веществ, был более перспективным с позиций технологии, тем более что в смежных с фармацевтикой сферах уже было предложено готовое решение — экструзия горячего расплава [37]. В получении различных пластмасс и полимеров (например, труб, пленок, профилей) процесс зарекомендовал себя наилучшим образом. Кроме того, немецкая фармацевтическая компания Knoll AG в середине 1990-х и вовсе предложила технологическую платформу Meltrex^® — инженерное решение по организации процесса экструзии с учетом требований GMP [38], [39].

Поскольку в разработке Abbott находилось несколько плохорастворимых субстанций, внедрение подобной платформы представлялось крайне важным. В 2001 году Abbott выкупили компанию Knoll AG и тем самым приобрели права на Meltrex^® [37], [40], [41]. А уже в 2005 году было запущено массовое производство препарата для лечения ВИЧ-инфекции — Калетра^® (комбинации лопинавира с ритонавиром в виде твердой дисперсии, которую запрессовывали в таблетку).

Поэтому к 2011 году компании не составило большого труда апробировать данную технологию для венетоклакса. Чудо свершилось! В качестве специального носителя использовали гидрофильный полимер из группы поливинилпирролидонов — ПВП К28. В своей структуре этот полимер имеет карбонильную группу (С=О), которая способствует образованию водородных связей с полярными сайтами венетоклакса (например, группами -ОН, -NH). Благодаря этому стабилизируется аморфное состояние активного вещества в твердых дисперсиях, потому как подвижность молекул ограничена относительно прочными связями с полимером-носителем, а значит, предотвращается процесс повторной сборки кристаллов субстанции (рис. 18). А еще при растворении полимер начинает как бы «утягивать» за собой венетоклакс: спасибо все тем же водородным связям, которые очень быстро разрушаются при взаимодействии с водой [42]. Так удается решить сразу несколько проблем, связанных с неудовлетворительными свойствами исходного вещества.

После экструзии твердую дисперсию измельчали до состояния гранул, к которым добавляли необходимые вспомогательные вещества и получали таблетки Венклекста^® (Venclexta^®) (рис. 19). Благодаря хитростям фармацевтической технологии у венетоклакса появилась лекарственная форма, что позволило приступить к следующему этапу — клиническим испытаниям.

Давай, давай лечиться!

Помимо демонстрации доклинической эффективности в зависимых от BCL-2 клеточных линиях и моделях ксенотрансплантатов опухолей, ABT-199 дали пациентам с рефрактерным хроническим лимфоцитарным лейкозом в Королевской больнице Мельбурна и Онкологическом центре им. Питера Маккалума.

У 84% пациентов наблюдалась ремиссия после терапии АВТ-199, несмотря на то, что их заболевание не поддавалось адекватному лечению после четырех курсов приема химиотерапевтических средств. Пациенты, принимавшие участие в первой фазе исследования, как правило, были неизлечимы. В среднем, ожидаемая продолжительность их жизни составляла не более 18 месяцев. Полное исчезновение раковых клеток почти у четверти испытуемых после лечения этим нехимиотерапевтическим средством [венетоклаксом] невероятно обнадеживает!

В ходе первой фазы клинических испытаний сразу у нескольких пациентов возник синдром лизиса опухоли (массовой гибели раковых клеток). С одной стороны, это в очередной раз подтверждало эффективность разработанного препарата, но с другой — такое состояние сопровождалось побочными явлениями (повышением ионов калия, мочевой кислоты, возникновением острой почечной недостаточности и т.д.). На этом этапе Эндрю Робертс (рис. 20) предложил новый вариант схемы лечения.

Сначала пациентам давали 20 мг препарата, а после в течение нескольких недель постепенно увеличивали дозировку (50 мг, 100 мг, 200 мг и 400 мг). Результат не заставил себя долго ждать: синдром лизиса опухоли не наблюдался ни у одного из 60 пациентов. Более того, в 79% случаев прогрессирование опухоли было остановлено [43]. Во время второй фазы клинических испытаний изучалась эффективность приема венетоклакса у пациентов, страдающих хроническим лимфоцитарным лейкозом, отягощенным делецией 17р (потерей опухолевыми клетками участка короткого плеча 17-й хромосомы, что приводит к более агрессивному протеканию заболевания и практически полной невозможности подобрать традиционные химиотерапевтические средства для лечения). Результаты оказались впечатляющими: у 77% пациентов наблюдался положительный ответ на монотерапию препаратом [44], [45].

В 2016 году FDA одобрило венетоклакс для лечения пациентов с хроническим лейкоцитарным лейкозом, а впоследствии — и для терапии острого миелоидного лейкоза (агрессивной формы рака крови и костного мозга). В результате значительной эффективности и хорошей переносимости по сравнению с химио- и иммунотерапией при хроническом лимфоцитарном лейкозе и мелкоклеточной лимфоме, венетоклакс (или, вернее, Венклекста®) стал коммерчески доступным препаратом с 2019 года. Сегодня препарат одобрен в более чем 80 странах по всему миру.

Однако раковые клетки опять решили играть против правил! В 2019 году исследовательская группа во главе с Эндрю Робертсом обнаружила мутацию G101V, возникавшую в белке BCL-2 и приводившую к снижению эффективности связывания венетоклакса с гидрофобной бороздкой белковой молекулы [46–48]. Из-за этого у многих пациентов после пройденной терапии происходили рецидивы заболевания. Для решения проблемы специалисты предложили вполне адекватное решение — комбинированную терапию (с анти-CD20 моноклональными антителами, гипометилирующими препаратами по типу азацитидина) в сочетании с персонализированным подходом. И, как показывают данные последних исследований, эта стратегия оказалась эффективной [49].

Один — хорошо, а два — лучше!

После того, как была доказана эффективность венетоклакса в виде препарата для монотерапии хронического лимфоцитарного лейкоза, ученые решили проверить его комбинации с другими компонентами — моноклональными антителами. В тот момент к проекту подключилась еще одна крупная компания — Genentech (Genetic Engineering Technology, Inc., США, входит в состав группы Roche), которая стала партнером AbbVie (Abbott) по клинической разработке и массовому производству. Объяснялось это тем, что Genentech занимала лидирующие позиции в онкогематологии. В портфеле компании уже были CD20 моноклональные антитела — ритуксимаб и обинутузумаб , — которые успели зарекомендовать себя на рынке препаратов для лечения разных типов онкогематологических опухолей [50].

Представляя «второе поколение лекарств», антитела стали воплощением давно постулированной таргетной терапии: «Терапевтические моноклональные антитела» [51].

Благодаря партнерскому соглашению, удалось существенно расширить программу международных клинических испытаний. Так, после завершения III фазы международного исследования MURANO (2014–18), в котором пациентам с рефрактерным и рецидивирующим хроническим лимфоцитарным лейкозом проводили комбинированную терапию венетоклаксом и ритуксимабом, удалось добиться снижения риска прогрессирования заболевания на 84,9% [52], [53]. А уже в 2018 году была зарегистрирована комбинация венетоклакса с ритуксимабом. В исследовании CLL14 (2015–19), участниками которого стали пациенты с ранее нелеченным хроническим лимфоцитарным лейкозом, отягощенным сопутствующими заболеваниями, использовалась комбинация венетоклакса с обинутузумабом. В течение четырех лет у пациентов отмечалась длительная выживаемость без прогрессирования болезни в 74% случаев, при совокупном снижении риска рецидивов и/или смерти на 67% [54]. Благодаря этому комбинированная терапия венетоклакса с обинутузумабом стала стандартом первой линии при лечении хронического лимфоцитарного лейкоза.

Результатом III фазы международного исследования VIALE-A (2017–20) стало доказательство возможного применения венетоклакса в сочетании с азацитидином (антиметаболит, аналог цитидина) при лечении другого типа заболевания — острого миелоидного лейкоза [55].

Однако в каждой бочке меда есть своя ложка дегтя. Для венетоклакса таким камнем преткновения оказалась множественная миелома. Дело в том, что при этом заболевании белками-помощниками в процессе выживания становятся не столько BCL-2, сколько MCL-1 и ВCL-XL [56], в связи с чем использование венетоклакса эффективно не для всех пациентов. В международном исследовании BELLINI, где изучалась эффективность и безопасность комбинации венетоклакса, бортезомиба (моноклонального антитела) и дексаметазона (противовоспалительного гормонального средства) при лечении рецидивирующей или рефрактерной множественной миеломы [57], показатели выживаемости без прогрессирования болезни улучшились. Однако случилось непредвиденное.

В общей популяции больных наблюдались повышенные риски развития тяжелых инфекций и, как следствие, ранней смертности. Из-за этого в 2019 году FDA частично приостановило исследования по использованию венетоклакса при терапии множественной миеломы. При пересмотре дизайна исследования ученые обнаружили интересную закономерность: такая схема лечения подходила очень узкой группе пациентов, у которых происходила хромосомная транслокация t(11;14) и наблюдалась гиперэкспрессия белка BCL-2. Стало очевидно, что предложенная терапевтическая схема может быть реализована лишь в том случае, когда у пациента обнаружат соответствующее генетическое нарушение. Казалось бы, это бесповоротный провал! Но даже в такой ситуации были свои положительные стороны: результаты исследования BELLINI в очередной раз подчеркнули важность персонализированного подхода при лечении заболеваний системы кроветворения.

Другим «провалом» стали международные испытания CANOVA, где изучалась комбинация венетоклакса и дексаметазона у пациентов с рецидивирующей или рефрактерной множественной миеломой, имеющих транслокацию t(11;14) [58]. В результате статистической значимости по показателю общей выживаемости без прогрессирования болезни между контрольной группой пациентов и группой сравнения (получавшей комбинацию дексаметазона с помалидомидом, противоопухолевым иммуномодулятором) не наблюдалось. Хотя результаты для контрольной группы численно превосходили таковые у группы сравнения. Увы, коль скоро показатель общей выживаемости на этапе дизайна клинического исследования был выбран в качестве первичной конечной точки исследования (это самый главный, заранее определенный показатель эффективности и/или безопасности лекарственного средства), то по формальному признаку задачи испытаний не были выполнены. Несмотря на это, ученые не сдались и решили пересмотреть дизайн исследования. Оказалось, что даже в выборке пациентов с транслокацией t(11;14) могут встречаться различия. После анализа биомаркеров исследователи выдвинули предположение, что необходимо проверить группу больных с транслокацией t(11;14) в сочетании с высокой экспрессией BCL-2 и низкой экспрессией MCL-1 [58]. И только время покажет, окажется ли эта гипотеза верной. Сегодня исследования венетоклакса медленно, но уверенно продолжаются.

И, наконец, поставим точку?

Лечение «поломок» системы кроветворения — процесс долгий, нелинейный и очень сложный. Эволюция гематологических опухолей неумолимо движется вперед, а имеющиеся знания о них не всегда успевают за текущими реалиями [5]. Вот почему придумать эффективную молекулу и довести ее до готового лекарственного препарата — совершенно непредсказуемая миссия. Невзирая на новые трудности, которые продолжают вставать на нелегком пути разработки таргетных лекарственных средств, ученые все равно смогли добиться пусть и не абсолютных побед, но все же очень значимых достижений. И пример венетоклакса — одно из лучших тому подтверждений. Подход «ждать и надеяться» плавно сменился на «бороться и искать, найти и не сдаваться».

История, которая началась с изучения хромосомной транслокации при лимфоме, привела к развитию целой области фундаментальной биологии — механизма апоптоза. А спустя 30 лет и вовсе — к разработке одного из эффективных таргетных препаратов в современной онкогематологии, как и задумывали Стэнли Корсмейер и Сюзанна Корри. Эта идея воплотилась в жизнь силами целого альянса специалистов самых разных направлений: биологов, химиков, гематологов и технологов, имена большей части которых так и останутся неизвестными человечеству (рис. 21). Важно другое: у пациентов с гемобластозами эфемерные надежды на выздоровление сменились реальной возможностью.

Сегодня венетоклакс — единственный представитель класса ВН3-миметиков. Пока что. Такие фармацевтические гиганты, как AbbVie, Servier/Norvartis и AstraZeneca, по-прежнему продолжают программу исследований в этой области и разрабатывают ингибиторы для другой мишени — упомянутого ранее антиапоптотического белка MCL-1 [16]. Кто знает, быть может, уже в ближайшие годы группу ВН3-миметиков пополнят другие препараты, которые только сейчас добираются до стадии ранней фармацевтической разработки. Однако это будет уже совсем другая история.

Литература

1. N. McCaul, R. J. Bingham, A. D. Blann. (2026). The Molecular Pathology of Blood Cancer: A Comprehensive Review of Chromosome and Genetic Abnormalities and Their Clinical Utility. Br. J. Biomed. Sci.. 82;
2. Michael Hallek. (2025). Chronic Lymphocytic Leukemia: 2025 Update on the Epidemiology, Pathogenesis, Diagnosis, and Therapy. American J Hematol. 100, 450-480;
3. Таргетная терапия — прицельный удар по болезни;
4. От хромосом к молекулам: молекулярная цитогенетика;
5. От медицинской онкологии к молекулярной биологии рака;
6. Yoshihide Tsujimoto, Lawrence R. Finger, Jorge Yunis, Peter C. Nowell, Carlo M. Croce. (1984). Cloning of the Chromosome Breakpoint of Neoplastic B Cells with the t(14;18) Chromosome Translocation. Science. 226, 1097-1099;
7. Richard Van Noorden. (2022). Exclusive: investigators found plagiarism and data falsification in work from prominent cancer lab. Nature. 607, 650-652;
8. Carlo M. Croce, David Vaux, Andreas Strasser, Joseph T. Opferman, Peter E. Czabotar, Stephen W. Fesik. (2025). The BCL-2 protein family: from discovery to drug development. Cell Death Differ. 32, 1369-1381;
9. Craig Thompson. (2005). Stanley J. Korsmeyer. Cell. 121, 319-320;
10. Лимфома Беркитта: как вирус Эпштейна — Барр гены сближал;
11. Происхождение рака: генетика и эпигенетика;
12. Апоптоз, или Путь самурая;
13. Модельные организмы: нематода;
14. A Letai, L Scorrano. (2006). Laying the foundations of programmed cell death. Cell Death Differ. 13, 1245-1247;
15. Рождение, старение и смерть раковой клетки;
16. Meike Vogler, Yannick Braun, Victoria M. Smith, Mike-Andrew Westhoff, Raquel S. Pereira, et. al.. (2025). The BCL2 family: from apoptosis mechanisms to new advances in targeted therapy. Sig Transduct Target Ther. 10;
17. Lorenzo Galluzzi, Ilio Vitale, Stuart A. Aaronson, John M. Abrams, Dieter Adam, et. al.. (2018). Molecular mechanisms of cell death: recommendations of the Nomenclature Committee on Cell Death 2018. Cell Death Differ. 25, 486-541;
18. Deeksha Kaloni, Sarah T Diepstraten, Andreas Strasser, Gemma L Kelly. (2023). BCL-2 protein family: attractive targets for cancer therapy. Apoptosis. 28, 20-38;
19. Anne M Verhagen, Paul G Ekert, Miha Pakusch, John Silke, Lisa M Connolly, et. al.. (2000). Identification of DIABLO, a Mammalian Protein that Promotes Apoptosis by Binding to and Antagonizing IAP Proteins. Cell. 102, 43-53;
20. Alison Mitchell. (2000). DIABLO is double trouble. Nat Rev Mol Cell Biol. 1, 8-8;
21. 12 методов в картинках: структурная биология;
22. Suzanne B. Shuker, Philip J. Hajduk, Robert P. Meadows, Stephen W. Fesik. (1996). Discovering High-Affinity Ligands for Proteins: SAR by NMR. Science. 274, 1531-1534;
23. Steven W. Muchmore, Michael Sattler, Heng Liang, Robert P. Meadows, John E. Harlan, et. al.. (1996). X-ray and NMR structure of human Bcl-xL, an inhibitor of programmed cell death. Nature. 381, 335-341;
24. Erinna F. Lee, W. Douglas Fairlie. (2019). The Structural Biology of Bcl-xL. IJMS. 20, 2234;
25. Ameeta Kelekar, Craig B Thompson. (1998). Bcl-2-family proteins: the role of the BH3 domain in apoptosis. Trends in Cell Biology. 8, 324-330;
26. Avi Ashkenazi, Wayne J. Fairbrother, Joel D. Leverson, Andrew J. Souers. (2017). From basic apoptosis discoveries to advanced selective BCL-2 family inhibitors. Nat Rev Drug Discov. 16, 273-284;
27. Michael Sattler, Heng Liang, David Nettesheim, Robert P. Meadows, John E. Harlan, et. al.. (1997). Structure of Bcl-x _L -Bak Peptide Complex: Recognition Between Regulators of Apoptosis. Science. 275, 983-986;
28. Haolan Wang, Ming Guo, Hudie Wei, Yongheng Chen. (2023). Structural basis of the specificity and interaction mechanism of Bmf binding to pro-survival Bcl-2 family proteins. Comput Struct Biotechnol J. 21, 3760-3767;
29. Драг-дизайн: как в современном мире создаются новые лекарства;
30. Yukta Hegishte, Paul Joyce, Clive Prestidge, Kristen Bremmell. (2026). Overcoming the oral delivery challenges of venetoclax: advancing a clinically improved Bcl-2 inhibitor. Drug Deliv. and Transl. Res.;
31. Mark F. van Delft, Andrew H. Wei, Kylie D. Mason, Cassandra J. Vandenberg, Lin Chen, et. al.. (2006). The BH3 mimetic ABT-737 targets selective Bcl-2 proteins and efficiently induces apoptosis via Bak/Bax if Mcl-1 is neutralized. Cancer Cell. 10, 389-399;
32. Leena Gandhi, D. Ross Camidge, Moacyr Ribeiro de Oliveira, Philip Bonomi, David Gandara, et. al.. (2011). Phase I Study of Navitoclax (ABT-263), a Novel Bcl-2 Family Inhibitor, in Patients With Small-Cell Lung Cancer and Other Solid Tumors. JCO. 29, 909-916;
33. Andrew J Souers, Joel D Leverson, Erwin R Boghaert, Scott L Ackler, Nathaniel D Catron, et. al.. (2013). ABT-199, a potent and selective BCL-2 inhibitor, achieves antitumor activity while sparing platelets. Nat Med. 19, 202-208;
34. Ahmed Hamed Salem, Rajeev M. Menon. (2024). Clinical pharmacokinetics and pharmacodynamics of venetoclax, a selective B‐cell lymphoma‐2 inhibitor. Clinical Translational Sci. 17;
35. Keiji Sekiguchi, Noboru Obi. (1961). Studies on Absorption of Eutectic Mixture. I. A Comparison of the Behavior of Eutectic Mixture of Sulfathiazole and that of Ordinary Sulfathiazole in Man.. Chem. Pharm. Bull.. 9, 866-872;
36. Danilova A. A., Gusev K. A., Maimistov D. N., Flisyuk E. V. (2024). Hot melt extrusion technology as a modern strategy for improving the bioavailability of flavonoids. Pharmaceutical Chemistry Journal. 58, 297–305;
37. Hemlata Patil, Sateesh Kumar Vemula, Sagar Narala, Preethi Lakkala, Siva Ram Munnangi, et. al.. (2024). Hot-Melt Extrusion: from Theory to Application in Pharmaceutical Formulation—Where Are We Now?. AAPS PharmSciTech. 25;
38. A.-K. Vynckier, H. Lin, J.A. Zeitler, J.-F. Willart, E. Bongaers, et. al.. (2015). Calendering as a direct shaping tool for the continuous production of fixed-dose combination products via co-extrusion. European Journal of Pharmaceutics and Biopharmaceutics. 96, 125-131;
39. Xianfu Li, Xiaoxuan Hong, Siyi Shuai, Xiaolu Han, Conghui Li, et. al.. (2024). A review of hot melt extrusion technology: Advantages, applications, key factors and future prospects. Journal of Drug Delivery Science and Technology. 98, 105884;
40. Taek-Seon Yun, Minwoo Jung, Ki-Hyun Bang, Hong-Ki Lee, Minki Jin, et. al.. (2023). An economically advantageous amorphous solid dispersion of the fixed combination of lopinavir and ritonavir. J. Pharm. Investig.. 53, 549-561;
41. Marcel Kokott, Jörg Breitkreutz, Raphael Wiedey. (2024). The interplay of poorly soluble drugs in dissolution from amorphous solid dispersions. International Journal of Pharmaceutics: X. 7, 100243;
42. Lennert Cools, Elien Derveaux, Felien Reniers, Wim Dehaen, Peter Adriaensens, Guy Van den Mooter. (2024). Exploring the influence of hydrogen bond donor groups on the microstructure and intermolecular interactions of amorphous solid dispersions containing diflunisal structural analogues. International Journal of Pharmaceutics. 661, 124438;
43. Andrew W. Roberts, Matthew S. Davids, John M. Pagel, Brad S. Kahl, Soham D. Puvvada, et. al.. (2016). Targeting BCL2 with Venetoclax in Relapsed Chronic Lymphocytic Leukemia. N Engl J Med. 374, 311-322;
44. Marina Konopleva, Daniel A. Pollyea, Jalaja Potluri, Brenda Chyla, Leah Hogdal, et. al.. (2016). Efficacy and Biological Correlates of Response in a Phase II Study of Venetoclax Monotherapy in Patients with Acute Myelogenous Leukemia. Cancer Discovery. 6, 1106-1117;
45. Stephan Stilgenbauer, Eugen Tausch, Andrew W. Roberts, Matthew S. Davids, Barbara Eichhorst, et. al.. (2024). Six-year follow-up and subgroup analyses of a phase 2 trial of venetoclax for del(17p) chronic lymphocytic leukemia. Blood Advances. 8, 1992-2004;
46. Piers Blombery, Mary Ann Anderson, Jia-nan Gong, Rachel Thijssen, Richard W. Birkinshaw, et. al.. (2019). Acquisition of the Recurrent Gly101Val Mutation in BCL2 Confers Resistance to Venetoclax in Patients with Progressive Chronic Lymphocytic Leukemia. Cancer Discovery. 9, 342-353;
47. Piers Blombery, Thomas Chatzikonstantinou, Marina Gerousi, Richard Rosenquist, Gianluca Gaidano, et. al.. (2025). Resistance to targeted therapies in chronic lymphocytic leukemia: Current status and perspectives for clinical and diagnostic practice. Leukemia. 39, 2049-2060;
48. Richard W. Birkinshaw, Jia-nan Gong, Cindy S. Luo, Daisy Lio, Christine A. White, et. al.. (2019). Structures of BCL-2 in complex with venetoclax reveal the molecular basis of resistance mutations. Nat Commun. 10;
49. Mathias Castonguay, Mary Ann Anderson, Philip Thompson, John F. Seymour. (2026). Venetoclax retreatment in chronic lymphocytic leukemia is biologically rational and clinically effective. Blood Advances. 10, 3357-3366;
50. J. M. L. Casan, J. Wong, M. J. Northcott, S. Opat. (2018). Anti-CD20 monoclonal antibodies: reviewing a revolution. Human Vaccines & Immunotherapeutics. 14, 2820-2841;
51. Терапевтические моноклональные антитела;
52. Stefano Molica, David Allsup. (2024). Fixed-duration therapy comes of age in CLL: long-term results of MURANO and CLL14 trials. Expert Review of Anticancer Therapy. 24, 101-106;
53. John F. Seymour, Thomas J. Kipps, Barbara Eichhorst, Peter Hillmen, James D’Rozario, et. al.. (2018). Venetoclax–Rituximab in Relapsed or Refractory Chronic Lymphocytic Leukemia. N Engl J Med. 378, 1107-1120;
54. Othman Al-Sawaf, Sandra Robrecht, Can Zhang, Stefano Olivieri, Yi Meng Chang, et. al.. (2023). S145: VENETOCLAX-OBINUTUZUMAB FOR PREVIOUSLY UNTREATED CHRONIC LYMPHOCYTIC LEUKEMIA: 6-YEAR RESULTS OF THE RANDOMIZED CLL14 STUDY. HemaSphere. 7, e064430a;
55. Keith W. Pratz, Brian A. Jonas, Vinod Pullarkat, Michael J. Thirman, Jacqueline S. Garcia, et. al.. (2024). Long‐term follow‐up of VIALE‐A: Venetoclax and azacitidine in chemotherapy‐ineligible untreated acute myeloid leukemia. American J Hematol. 99, 615-624;
56. Elizabeth A. Punnoose, Joel D. Leverson, Franklin Peale, Erwin R. Boghaert, Lisa D. Belmont, et. al.. (2016). Expression Profile of BCL-2, BCL-XL, and MCL-1 Predicts Pharmacological Response to the BCL-2 Selective Antagonist Venetoclax in Multiple Myeloma Models. Molecular Cancer Therapeutics. 15, 1132-1144;
57. Shaji K Kumar, Simon J Harrison, Michele Cavo, Javier de la Rubia, Rakesh Popat, et. al.. (2025). Venetoclax or placebo in combination with bortezomib and dexamethasone in relapsed or refractory multiple myeloma (BELLINI): final overall survival results from a randomised, phase 3 study. The Lancet Haematology. 12, e574-e587;
58. Rakesh Popat, Meral Beksac, Meletios A. Dimopoulos, Moshe E. Gatt, Francesca Gay, et. al.. (2026). Venetoclax-Dexamethasone Versus Pomalidomide-Dexamethasone in t(11;14)-Positive Relapsed/Refractory Multiple Myeloma: Primary Results of the Randomized, Phase III CANOVA Study. J Clin Oncol. 44, 164-175.